Кино-Театр.ру
МЕНЮ
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру

Рецензии на спектакли >>

О Чеховском фестивале, конечно же, рассуждать права не имею, по той простой причине, что не имел удовольствия посещать. Тем не менее, если судить о представленных сценических произведениях по восторженным отзывам более удачливых коллег, – все происходило ровно по тексту монолога Нины Заречной: «Львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы…» Были, правда, и невероятно полюбившиеся москвичам лошадки, без которых, сами понимаете, фестиваль просто не мог бы по праву носить гордое имя Чеховского…
Между тем именно в эти дни Международная Чеховская лаборатория, руководимая неутомимым и неисчерпаемым Виктором Гульченко, выпустила долгожданную «Чайку».
Странная внутренняя связь Гульченко с Чеховым, которая наблюдалась и в его предыдущих сценических работах, на этот раз ощутима еще более изощренной, почти неправдоподобной. Сейчас, в эпоху, которую – в плане театральной режиссуры – назову условно «после-эфросовской», есть два человека, чей слух к Чехову можно было бы назвать абсолютным. Один – это Юрий Погребничко, неподражаемый, единственный в своем роде создатель «авторского Чехова»: «версий на темы», при кажущейся отдаленности абсолютно с Чеховым совпадающих. Второй – Виктор Гульченко, прочитывающий неожиданные смыслы, нюансы, обертоны – в самом чеховском тексте, невероятно глубинно и подробно разгадывающий все то, что осталось у Чехова «за словами». Он точно знает, сколь Чехов грандиозен, глубок, бездонен – но, не менее того, сколь лукав, сколь обманчив, сколь «протеичен». В «Чайке» мне показалось, что Гульченко впервые позволил себе открытую концептуальность, точнее – более явную, более определенную и очевидную, что это прочитывалось в предыдущих его спектаклях. Ведь «Чайка» - это нескончаемый спор, вечная сценическая полемика: кто, условно говоря, тут «главнее»: старшие, уже состоявшиеся, - Тригорин и Аркадина, или «младшие», только начинающие свой путь – Нина и Треплев. Выбор режиссера на этот раз поражает своей определенностью: Аркадина. Она у него – героиня, она – первое лицо в этой истории, она – центр, к которому сходятся все нити, она – движитель сюжета, его режиссер и главная его актриса, его пружина – и, именно по этой причине, его самая трагическая жертва.
Наверное, подобному повороту немало способствовало появление в труппе Международной Чеховской лаборатории такой индивидуальности: сочетание необыкновенности типажной (не придуманной, не сочиненной, сыграть это невозможно!) – и необычайности большого актерского дара. Плюс ко всему – не по-актерски умна, даже аналитична. Будучи до мозга костей Актрисой, Ольга Остроумова-Гутшмидт Актрису в первую очередь и играет. Шикарна, обольстительна, пластична как змейка Клеопатры, привыкла к повелеванию, к тому, что при ней нет и не может быть иных премьеров… Но – повторяю, умна и утонченна, а оттого – невероятно уязвима, хрупкость ее «хрустального благополучия» ощутима физически, а за вызывающей самоуверенностью – дикий страх обычной стареющей женщины. Вроде бы – так все просто, и так все банально… Но! Когда, к примеру, играется знаменитая сцена с Тригориным, то именно там, где обычно звучит откровенное каботинское актерство, как кажется, никого не способное ввести в заблуждение, здесь – такая гамма, и такое многообразие, и такая многослойность и многоэтажность. Да, и обманывает, и обольщает – но, что намного интереснее: мы воочию понимаем, что, одновременно, эта шикарная, уверенная в себе женщина, - безумно беспомощна и трагически одинока. Что без Тригорина ей и самом деле – невозможно. Что – умрет. Женщина и Актриса здесь и являет перед нами, в двух метрах, где не обманешь и не сфальшивишь, - Женщину-Актрису. Победительную – и побеждаемую. Уже – побежденную. Знающую – про неизбежность, точнее – уже почти свершенность своего поражения.
Как ни странно, для Тригорина эта Аркадина оказывается – слишком Женщина и слишком Актриса. Не дотянуться. Роль Тригорина для Сергея Терещука - четвертая в чеховских спектаклях Гульченко, после Лопахина – Астрова—Вершинина. Неслучайно. Ощущение, что для Гульченко он то же, кем был для Эфроса Николай Волков: идеальный вариант для режиссера, не вступая на сцену, там присутствовать. Терещук – артист феноменальный и в не меньшей степени артист-сенсация, само его нахождение на сцене всегда невероятно интересно, ибо всегда интуитивно-непредсказуемо, неподражаемо-импровизационно.
Тригорин в начале – молчалив, меланхоличен, такое присутствие – отсутствие. Скользит взглядом – словно бы поверх происходящего. В разговоре с Ниной после спектакля – забавен, однако вновь равнодушен. Он и в следующей сцене с нею – равнодушен, весь поглощен своей рыбной ловлей, но – проходя мимо Нины, словно бы не видя ее, - зацепляется удочкой за ее шарф. И – попадается «на крючок». Звучит, быть может, слишком уж банально – да ведь ситуация-то именно такова. Потому что к этому моменту Нина уже все себе «сочинила» (либо – спланировала!), и пусть ее благоглупости вызывают у него дикое раздражение, - но тем не менее вынуждают очнуться. Монолог Тригорина, так как произносит его Терещук - абсолютный шедевр. Произносит – выплескивает, выкрикивает, выталкивает. Исторгает из себя. Потоком, водопадом, извержением – неостановимо, нежданно, невозможно… Каждое чеховское слово обретает у него такой подлинный, такой конкретный, такой трагический смысл… После этого – с ним можно делать все, что угодно: разговор с Аркадиной - еще попытка бунта, тут же на корню задавленного, потом – с Ниной, уже вовсе безвольный, словно жертва совершенного насилия…
Нину играют «в очередь» две актрисы. При несомненной общности режиссерского замысла, у каждой из них – своя правда: она есть и в большей определенности характера у Дарьи Терентьевой, но, в не меньшей степени, и в большей вариативности у Анастасии Зыковой. С обеими чудесными молодыми актрисами постоянные посетители Лаборатории давно и хорошо знакомы: Терентьева – Ирина в «Трех сестрах», Зыкова – там же Наташа, в «Дяде Ване» - Елена Андреевна.
Константин Гаврилович Треплев, которого играет «новичок» Александр Катин, - самый трудный для восприятия момент спектакля. Поскольку – самый непривычный, просто-таки еретически – непривычный. В том, что Гульченко до такой бескомпромиссно-абсолютной степени лишает этого персонажа даже минимальных проблесков обаяния, сказалась его сегодняшняя лютая нелюбовь к пустому фанфаронству дилетантов. В его представлении – небезосновательном! – это именно они «захватили первенство в искусстве», не имея к тому решительно никаких оснований. Ему – конечно же! – милее и роднее Аркадина, которая занята делом, в то время как ее сын - только брюзжанием и бессильной злобой. «Ему бы поступить на службу», - эти слова Аркадиной здесь очень слышны, в них – суть неприятия ею сына, претенциозного дилетанта, за которого ей и обидно, и стыдно, и горько, но и брезгливое презрение, особенно прочитывающееся, когда, раскрутив километры намотанных на его голове бинтов, убеждается в том, что – не стрелялся, что и это – претензия, для нее, привыкшей изображать – но на сцене – гадость, мерзость, жалкость. Впрочем, режиссер лишает его и выстрела в финале – он умрет не за сценой, «романтично», а здесь, прямо перед нами, перестанет жить, оттого что – бесполезен и пуст. Жестокое, безжалостное решение, которое я – как зритель, старающийся идти за логикой конкретного спектакля, – готов тем не менее принять.
Второй акт спектакля (четвертый акт пьесы) – трагедийно мистичен и многосмысленно загадочен, одновременно совершенно определенен. И если в финале в одной стороне сцены случится неживой Треплев, то, в другой, задолго до финала – сидящий на стуле неживой Сорин. Андрей Невраев (потрясающий гульченковский дядя Ваня!) поразительно умеет быть на сцене человеком, из которого, на наших глазах, постепенно, но неостановимо, – уходит жизнь. Словно открыли некий клапан – и, потихоньку, а затем все быстрее, быстрее, истекает некая жизнетворность… И, взамен вроде бы еще вот-вот, только что полного жизни, даже каких-то надежд, – страшная окаменелость. Не многоточие, не даже попытка многоточия, – точка. Точ-ка.
Неожиданен дуэт Маша-Медведенко. Неожиданен – с самого начала, с первой, знаменитой их сцены, с вопроса Медведенко: «Отчего вы всегда в черном?» и ответа Маши: «Это траур по моей жизни. Я несчастна». Все так и произносится, только Маша-то в прелестном светлом платье, и никакого в помине траура, и «я несчастна» Анастасия Сафронова произносит иронически, словно продолжая ту полулюбовную игру, которая у нее с Медведенко происходит. Конечно, она влюблена в Костю – точнее, в придуманный ею «образ Поэта», и во время его спектакля она, не отрываясь глядя на происходящее – безжалостно пародийное! - действие, будет шевелить губами, беззвучно проговаривая текст, который знает наизусть, явно лучше запинающейся подчас Нины. Но – умница большая, она, видимо, в какой-то момент поймет пустоту и эгоистичность Костиных претензий, в то время как рядом – такой чудесный и без памяти любящий ее учитель Медведенко. В роли учителя – Антон Бебин. С Сафроновой у них второй сценический дуэт, первый мы видели в «Трех сестрах», где они играли супругов Кулыгиных. Там был сюжет взрослый, оттого – драматический. Но уже там молодой (начинающий!) артист Бебин восхитил меня неподдельным уменьем играть рыцарство и благородство. В нем абсолютно сказалось отношение Чехова к своим героям «второго плана»: в то время как на «первом» – говоруны и мечтатели (хочется написать болтуны и пустозвоны!) – те, «на втором», непритязательны – быть может! – прозаичны – быть может! – но адекватны самим себе. Медведенко у Бебина – наивен, нелеп, недотепист и лопоух – но простодушие и чистота таковы, что не оценить и не полюбить их невозможно. Его с Машей чудесное воркование в последнем акте – не натужно-вынужденное, но абсолютно подлинное «семейное счастие». Этот смешной мальчик с глазами всеведающего пророка – подарок судьбы.
Знаменитая эфросовская «чувственная геометрия» сказалась в спектакле Гульченко и в выстроенном «геометризме» человеческих отношений. Четырехугольник Аркадина – Тригорин – Треплев – Нина. Дуэт Маша – Медведенко. Наконец – треугольник Дорн – Полина – Шамраев. Его, как правило, играют пустым произнесением написанных автором слов. То есть – не играют никак. Что – нелепо, поскольку в пьесе на самом-то деле написана каждодневно, у всех на глазах разворачивающаяся драма. Валерий Новиков, вполне имеющий внешность того, что называется «роскошный мужчина», любимец женщин и записной фат, - играет Дорна стареющим бонвиваном, ощущающим ровно то же, что и Аркадина: близость заката. Только, в отличие от нее, Дорн – не актер, оттого здесь все и проще и прозаичнее. Оттого – отчасти жалок, отчасти смешон, в его словах, обращенных к Сорину «Лечиться в шестьдесять лет… это, извините, легкомыслие», сквозит ни на секунду не оставляющая его память о том, что и ему самому не тридцать, а пятьдесят пять, и собственное ерническое фанфаронство ему первому – до невозможности очевидно. В последнем акте он входит с огромным кофром и букетом цветов. Кофр перегородит проход, всем придется его обходить, цветы – окажутся «запоздалыми». Точнее – сам он окажется «запоздалым». Поняв – тихо, безмолвно, с кофром и цветами – уходит. Предварительно удостоверившись, что его затихший пациент Сорин – мертв. Значит, следующая очередь – его…
Две исполнительницы Полины. Драма героини Вероники Патмалникс в том, что Дорн – ее последний шанс, оттого она его жалко любит и ненавидит. Драма героини Татьяны Смирновой в том – что шанс не последний, оттого – брезгливо презирает.
На все это борение чувств с олимпийски-богатырским равнодушием и флегмой человека, знающего цену себе и другим, взирает муж Полины Илья Афанасьевич Шамраев (Игорь Жуковский). Лицо «третьего плана»: не суетится и никуда не стремится, поскольку реально ощущает за собой силу и власть, и в этом, увы, не ошибается.

Гульченко мистически ощущает чеховские финалы. Всегда – как финалы. Как – дальше тишина. Как – разрушенный Дом и порушенная Жизнь. В «Чайке» он дает своей главной героине – грандиозную немую сцену. Дерзновенностью напомнившую мне лучший, быть может, спектакль Эфроса «Месяц в деревне». Разумеется, кто должен доигрывать драму жизни? – Женщина. Такая Женщина. У Эфроса – Такой Женщиной на протяжении четверти века была Ольга Яковлева. Иная Ольга в пространстве «Чайки» Виктора Гульченко с честью принимает вызов. Описывать – не буду. Потому что сказано: немая сцена…

Подписаться на рассылку новостей
Кино-Театр.ру Фейсбук
Кино-Театр.ру Вконтакте
Кино-Театр.ру Одноклассники

Афиша кино >>

драма, спортивный фильм
Россия, 2018
приключения
Италия, 2018
драма, криминальный фильм, триллер
США, 2018
комедия
Франция, 2018
боевик, драма, комедия
Австралия, США, 2018
драма, комедия
Иран, 2018
научная фантастика
Великобритания, Испания, США, 2018
драма, триллер
США, 2018
фильм ужасов
Ирландия, 2017
драма, мистика, фэнтези
Япония, 2018
мистика, фильм ужасов
Индия, 2018
все фильмы в прокате >>