Кино-Театр.ру
МЕНЮ
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру мобильное меню

Олег Гущин: это трудно - оставаться самим собой

интервью >>

Это интервью оказалось одним из самых непростых в истории нашего сайта. Ждали его очень долго, а дорога была нелегкой, она петляла и запутывалась. И все упиралось во время. Его катастрофически не было. Заслуженный артист России Олег Иванович Гущин востребован и в театре, и в кино, невероятно трудолюбив и почти всегда недоступен. И вдруг - о радость! - два часа свободного времени. Но и тогда мы не подозревали, что ждет нас нечто совершенно особого жанра и уж совсем не интервью в привычном понимании этого слова. Это оказался театр одного актера. Мы были вознаграждены за долготерпение! Это было не интервью, не беседа, это был моноспектакль. Как все-таки жаль, что наблюдать эту блистательную импровизацию могли только двое - я и наш фотограф.

Путь в «артисты»
Почему «пошел в артисты»? Я даже не знаю, как это у меня произошло…
Я вырос в большой латышской семье. Отец – русский, мать – латышка. У моей латышской бабушки было 10 детей, я вырос в окружении дядюшек, тетушек, двоюродных братьев и сестер. Актеров в нашей семье не было. Я даже и не знаю, когда и почему во мне возникла эта тяга к актерству. Но я точно помню, когда во мне возник этот спортивный азарт - «я буду артистом» - в армии, на гауптвахте. Мне оставалось служить всего неделю, я был уже «матерый дед». А по натуре я был не то, чтобы хулиганистый, а такой… нетерпеливый. Вот и попал на пять суток одиночной камеры, хорошо ещё, что не в карцер. И вот сижу я в одиночке, ни с кем не общаюсь, только газеты читать дают. А мне через неделю домой. И что я буду делать на «гражданке» - непонятно.
Как-то дали мне «Комсомольскую правду» (прим.-аудио) в которой на последней странице, там, где всякие кроссворды, было опубликовано, что Олег Иванович Янковский получил премию Ленинского комсомола ( прим. – 1977 год). А рядом с этим сообщением - статья о том, как в артисты-то попасть. Обязательно надо иметь какие-то вокальные данные, плясать надо хорошо, ещё что-то… Но самое главное, что меня потрясло - конкурс! От двухсот до двухсот пятидесяти человек на место. И я подумал – «Двести человек на место? Это кто же туда попадает-то? Какие люди необыкновенные туда попасть могут?»

Вот тут и появился у меня азарт… Но ни плясать, ни петь я не умел. Мне ещё в школе учительница пения сказала: «Гущин, ты только не пой. Я тебе и так четверку поставлю». Так у меня и получилось с аттестатом: все тройки, а по пению и физкультуре – четверки.
И с такими «показателями» я поехал поступать в ГИТИС! В приемной комиссии на мой аттестат глянули и так, пренебрежительно-снисходительно: «Молодой человек, Вы хотя бы понимаете, КУДА пришли поступать с такими-то оценками? У нас с золотой медалью люди поступить не могут». Но документы всё-таки приняли, и я, как все абитуриенты, стал ходить по отборочным турам, по всем театральным институтам. Пришел в Щукинское училище, на первый тур. Называют мою фамилию, захожу в аудиторию, а там студенты сидят, первокурсники, педагог молодой… И вот он так устало-устало говорит мне: – «Ну что будете читать?»
Я отвечаю громко, отчетливо: – «Лермонтов! «Мцыри»!».
- «Ну, давайте…»
Я в полный голос начинаю читать: – «Старик, я слышал много раз…»
- «Дальше встаньте, пожалуйста…»
Я не понял: - «Что?»
- «Дальше встаньте, пожалуйста…»
Ну, отошел я так метров на пять и снова бодро, громко: – «Старик, я слышал много раз…»
- «Ещё дальше встаньте, пожалуйста…»
- «Ещё дальше?»
- «Да, ещё дальше…В угол встаньте, во-о-н туда, в угол…»
Ну, я отошел в этот угол и громогласно объявил: «Лермонтов! «Мцыри»!
- «Вот так нормально. Ну, давайте…»
- «Старик, я слышал много раз...»
- «Спасибо. Следующий!»

Меня в первый год не приняли никуда, я уехал в Ригу и там год работал. Но осталась во мне эта злость, азарт – доказать не кому-то, а самому себе, что всё равно смогу поступить в театральное училище и «на артиста выучиться».
На следующий год опять поехал поступать. Всё повторялось – один институт, второй, третий… Не принимали меня… Но всё-таки, хотя и с большим трудом, я прошел в ГИТИСе на третий тур. Мне строго было сказано – «Надо подготовить новую программу, Вас будет смотреть кафедра, народные артисты…» А я же ничего тогда не понимал – кафедра, народные артисты… Я и в театре до этого не был никогда! Кстати, впервые я в театр попал, когда мне был уже 21 год, «Утиную охоту» смотрел. Знаний о театре – никаких. Со мной даже вот такая история приключилась: знаете, среди абитуриентов театральных вузов всегда есть люди, которые поступают-поступают, но никак поступить не могут. Зато знают – ВСЁ! Что надо читать, кто как принимает, на что обращает внимание… Вот у одного такого я спросил:- «А кто курс набирает?»
- «Кнебель» (прим. – Мария Осиповна Кнебель)- «А он строгий?»

И вот с таким знанием театра я пришел на третий тур в ГИТИС (смеется). Приготовил отрывок из «Ромео и Джульетты» - монолог Меркуцио. И специально для такого события сшил себе рубашку с воланами, широкую, «средневековую»…
Представьте себе: зал, сцена, зрители, в первом ряду «кафедра», народные артисты. И выхожу я на сцену в этой самой рубашке… с воланами.. Слышу – не смешок даже, а такое… «подрагивание» в первом ряду. Ну, стал я читать монолог Меркуцио, серьезный такой монолог о королеве сновидений, драматический… И со сцены видел, как эти народные артисты просто на столы падали от смеха. Но монолог я дочитал!
Уж и не знаю, какие «высшие силы» вмешались, но мне сказали: - «Знаете, вопрос о вас будем решать». У меня появилась надежда – а вдруг всё-таки примут? Но меня вызвали и педагог по речи ( я потом учился у неё) сказала: «Мы не можем Вас принять, у Вас такой акцент латышский!». Я стал обещать, что буду стараться, что отдам все силы…
Не знаю, что произошло, но в итоге меня зачислили на этот курс. Зачислили последним! Вот так и началась моя студенческая жизнь.
Учился я у Иосифа Михайловича Туманова, замечательного педагога. К сожалению, он скончался летом 1981 года. После его смерти на курс были приглашены Эфрос и Юрский. Анатолий Васильевич Эфрос взял с курса всего восемь человек, и меня в том числе. Он с нами делал дипломный спектакль. После окончания института год я проработал в Рижском ТЮЗе, а потом переехал в Свердловск.

Цепь случайностей и совпадений
Мой приход в труппу Театра им. Гоголя - это цепь случайностей и совпадений, порою просто мистических.
Я работал в Свердловском ТЮЗе, там у нас сложилась хорошая команда. Были замечательные режиссеры, которые ставили интересные спектакли, вот Дмитрий Астрахан, например. Он потом стал большим кинорежиссером. Была замечательная компания, мы дружили – Слава Бутусов, Алексей Балабанов, Александр Титель (прим. - главный режиссер оперной труппы Музыкального театра им. К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко). В Свердловске в те времена царила какая-то особенная атмосфера, аура… Был легендарный рок-клуб, который объединял не только музыкантов. Элемент борьбы ощущался. Мы живем не зря – так мне казалось, да и не только мне. Но постепенно атмосфера менялась, появилось много новых возможностей и в течение полутора-двух лет все «разлетелись», уехали из города.
Мне уже было тесно в Свердловском ТЮЗе, я «бился головой в потолок», я там сделал практически все.
И вот тут так совпало: мне предложили сниматься в фильме (прим. - «Без правосудия») на киностудии им. Горького, я уехал на съемки.
В Москве случайно, на каком-то спектакле, встретился с Романом Виктюком, который меня знал ещё по студенческим временам – он смотрел наши учебные постановки. Он и предложил мне поработать у него в театре. Я к этому времени уже как-то «зацепился» в столице, снимался в кино – тогда ещё что-то снимали. Увы, в Театре Виктюка как-то не сложилось. Я думаю, что администрации театра я, как актер, просто был не нужен. А Роман Григорьевич… У него были какие-то свои творческие планы, он не вникал в организационные проблемы. Тем не менее, он повлиял, конечно, на мое решение остаться в Москве.
Я ведь из Свердловска-то когда уезжал, мне 33 года было. Мне тогда многие говорили: «Ну, куда ты едешь, ведь не молодой уже! Ты едешь в «никуда», у тебя там ничего нет!». И я понимал это, понимал, что шансов у меня практически нет. Кто меня возьмет в мои-то 33 года в московский театр? Но я отрезал всё, что было и уехал. В «никуда» уехал.
И также в «никуда» я ушел и от Виктюка…
У меня не было квартиры, не было работы. При этом, как ни странно, у меня был азарт, подъем какой-то. Хотя период был жуткий, что и говорить. Жилья у меня не было, но были знакомые, были какие-то деньги, поэтому я как-то перебивался. А потом случилась «павловская денежная реформа», все мои накопления испарились, и я остался вообще ни с чем. Что делать? Выбор у меня был небогатый… Возвращаться в Свердловск? Но представил себе все эти вопросы - «Ну, что вернулся?»…
Ходил я по городу Москве – одинокий, несчастный, бесхозный.. И кто-то мне сунул книжку – «Это я, Эдичка». Прочитал я эту книжку, и так меня это зацепило. Надо же, как человек про одиночество понимает! Можно как угодно относиться к Эдуарду Лимонову, к его политическим взглядам, но эта книга – одна из лучших книг об одиночестве и любви.
Прочитал я эту книгу и ходил такой … вдохновленный. А буквально через несколько дней один из моих приятелей, с которым мы вместе учились, сказал – « С тобой хочет встретиться главный режиссер Театра им. Гоголя, Сергей Яшин. Сходи – эта встреча ни к чему не обязывает, а тебе всё равно терять нечего». Я и пошел. Захожу к нему в кабинет и он мне сразу, без всяких разговоров – «Хотите завтра начнем репетировать?»
Я готов был сразу же сказать «да», но для проформы спросил – а что? И в ответ – «Это я, Эдичка»…

Театр им. Гоголя
В начале 90-х годов Театр Гоголя переживал не самые лучшие времена, репертуар был самый замшелый, положение - удручающим. Кстати, эта прежняя репутация незаслуженно преследует театр до сих пор. Для меня же приход в этот театр - был самый лучший выход из того тупика, в котором я тогда оказался. Мне друзья говорили – « Ну, пойдешь ты в Ленком, или Маяковку… Но ты же не будешь делать там, то, что сможешь получить в Театре Гоголя». Так и получилось. Я сразу же получил главную роль, и вот с тех пор сыграл полтора десятка главных ролей.
Первая моя работа в Театре Гоголя - пьеса Владимира Максимова «Там вдали за бугром», а персонаж – Варфоломей Ананасов, прообразом которого и был Эдуард Лимонов. В пьесе много цитат и целых фрагментов из его романа «Это я, Эдичка», а в этом романе, как вы знаете, наговорено много всего…
Начали репетировать, но тут начались сложности – мы не хотели выбрасывать ненормативную лексику. Нам казалось, что это художественно оправдано. Ведь писал он об одиночестве, о том состоянии, о котором нельзя сказать – «мне плохо» или «мне хуже всех». Ну, нельзя так сказать об одиночестве! Вот и получается, что наиболее адекватная словесная форма для выражения этого состояния, извините, - нецензурная. На мой взгляд, если ненормативная лексика нужна в данном конкретном тексте, если это не самоцель, то это нормально, это нужно сохранить.
Спектакль «Там вдали за бугром» вызвал резонанс в театральных кругах. Не могу сказать, что зритель стал «ломиться», но мы почувствовали некий перелом, потому что такого в Москве ещё никто не делал. Это уже потом начался процесс – ненормативная лексика, жаргон.. А в начале 90-х ещё побаивались. И вот этот спектакль стал «первой каплей».

Потом Сергей Яшин поставил спектакль «Костюм для летнего отеля» по малоизвестной пьесе замечательного драматурга Тенесси Уильямса (прим. - трагическая поэма о выдающемся американском писателе Скотт Фицджеральде и его жене Зельде, живущих в вихре великого века джаза). И вот этот спектакль прогремел. Был полный зал, в наш театр ходила вся Москва. Как-то всё сошлось – режиссерская работа, его взгляд, моё состояние. А как замечательно играла Светлана Брагарник!
Потом мы поставили «Бесприданницу», спектакль пользовался успехом, критики неплохо о нем отзывались. Играл я Карандышева. Понимаете, в чем проблема этой роли: ведь изначально все знают, что вот этот - невзрачненький, в очёчках, с пистолетиком в руках, а этот – представительный, вальяжный.. И ясно же сразу, кого любить-то будут! Все будут любить Паратова, и Лариса тоже будет любить Паратова...
Но ведь у Островского нигде не написано, что Карандышев – какой-то убогий.
Написано: Юлий Капитоныч Карандышев, молодой человек, небогатый чиновник. И когда на сцену выходит «нормальный» Карандышев, то получается совсем другое – два нормальных мужика борются за женщину. Появляется интрига!
Трагедия-то Карандышева не в том, что он «некрасивый», а в том, что его не любят. Когда человек влюблен, он слаб. Он же и говорит про Паратова: «Сердца нет, оттого он так и смел». А у него сердце есть, поэтому он уязвим, поэтому он мечется от этой любви, которая его – его!- убивает. И в финале, когда он стреляет в Ларису, он не убивает её, он спасает её!
Вот Карандышева часто играют в очках. У нас он тоже в очках, но очки – это символ, символ того, что он слепнет от любви. Он обезумел от любви, он – деградирует от этой любви. И слепнет… Карандышев ведь не убивает Ларису, он спасает её, потому что понимает, что она всё равно погибнет, ей – конец… Он не кричит, он говорит тихо-тихо, без надрыва – «так не доставайся же ты никому…»

Потом был спектакль «Долгий день уходит в ночь» пьесе Юджина О'Нила, американского классика, в нем заняты всего четыре актера: моего отца играл великий русский артист, один из «последних могикан» - Владимир Яковлевич Самойлов. Маму мою играла Светлана Брагарник, младшего брата, Эдмунда, - Андрей Болсунов. А я играл Джейми.
Пьеса сложная…но не «чернушная», нет. Скорее, меланхолически-безысходная. Мать – наркоманка, отец, бывший актер, - алкоголик, старший сын Джейми - тоже алкоголик, к тому же «не вылезает из публичного дома». И младший брат, молодой писатель, который болен чахоткой ( прим.: прообраз- Юджин О'Нила). Я видел эту пьесу в Стокгольме, с Биби Андерсен (Bibi Andersen)… Тогда я эту пьесу ещё плохо знал, хотя она мощно идет по мировым репертуарам.
Первые года два я довольно мучительно ходил на этот спектакль, а потом вдруг что-то «перевернулось» в душе, и я с таким удовольствием стал играть! Это был один из любимых моих спектаклей. Он был построен так, что в первой части мы видим в семье Тайронов любовь и идиллию. Никто не срывается, все чувствуют взаимную симпатию, дорожат друг другом. Джейми борется за свою маму, за сохранение семьи, за любовь этого дома, за младшего брата… А затем, во втором акте происходит срыв и все рушится, как карточный домик.
Мы с этим спектаклем трижды ездили в Америку, в Сан-Франциско были, в Бостоне… на фестивале играли, перед эмигрантами. Американцы вообще русский театр принимают хорошо. А этот спектакль – особенно. Они привыкли, что эту пьесу Юджина О'Нила играют в «чернушных», убогих декорациях, а у нас на сцене – богатый дом, красивые костюмы; всё-таки, старый Тайрон был когда-то актером, успел что-то заработать за свою жизнь. Для американской публики непривычным было такое сценографическое решение.
Очень понравился им Владимир Самойлов, великий русский актер. Если бы он жил в Америке – он бы миллионером был, его бы на руках носили. На гастролях в Америке Владимир Яковлевич вообще-то плохо понимал, что вокруг происходит, он по-английски только два слова знал – «Гутен морген» (смеется). Он, кстати, всегда на гастролях просил, чтобы наши номера были рядом. Знал, что я буду рядом, что не брошу, не подведу.. Очень легкий в общении человек, с удивительным чувством юмора. Он частенько подшучивал -- « Ну, что за фамилия - «Самойлов»? Вот «Гу-у-ущ-щ-щин»…» А когда стояли на поклоне, он, наклоняясь, говорил негромко – «Браво, Гущ-щ-щин..». Ему из зала кричали – «Браво, спасибо!», а он, также в поклоне, бурчал – «Да на здоровье…»
Владимир Яковлевич в Америке такие перлы выдавал, это просто невозможно было! Помню, нас в Сан-Франциско пригласили на берег океана – там были построены легкие декорации, студенты играли «Ромео и Джульетту». Какие-то колонны, а ещё дальше какие-то коровы паслись – уж не знаю, случайно это было, или специально этих коров пригоняли… Спектакль начинался часов в 6-7 вечера, когда ещё солнце было, а ко второму акту уже становилось прохладно. И зрителям выдавали такие толстые пледы, чтобы они могли укрыться… Вот так, полулежа в шезлонгах, укрывшись этими пледами, зрители и смотрели этот спектакль. Ну, ясно, что половина из них просто засыпали.
И только в первом ряду Самойлов ( а я немного выше сидел, и не столько на спектакль смотрел, сколько на него), в одной майке, в такой тряпошной кепке… только Самойлов все три с половиной часа смотрел этот спектакль. Смотрел внимательно, не отрываясь.
А когда спектакль закончился, я спросил – «Ну что, спектакль понравился?»
Он посмотрел на меня мудрыми глазами и сказал – «Нет повести печальнее на свете…»

«Театральный роман»
Ну, как можно рассказать о «Театральном романе»? Я могу только высказать какой-то свой взгляд на эту историю, свое понимание – вот и все.
Как-то Виталий Яковлевич Вульф привел к нам на спектакль даму из Японии, она у себя на родине какой-то очень крупный театровед. Для них Станиславский, Немирович-Данченко – это же какие-то божества, «иконы» театра. Она посмотрела наш спектакль, а потом сказала Вульфу – «Я ничего не поняла. Он что, был – такой? Станиславский – был ТАКОЙ?»
Меня часто спрашивали – «Что Вы имели в виду, когда именно так сделали роль Станиславского?» Да ничего я не имел в виду… Во-первых, я Станиславского не знал, и что и как он там репетировал – я тоже не знаю. Но у Булгакова роль Ивана Васильевича написана именно так, а уж его-то сложные отношения со Станиславским, с театром – ни для кого не секрет.
Во-вторых, Иван Васильевич – это собирательный, обобщенный образ тех режиссеров, которых я видел, с которыми работал. Ведь я же не знаю, какой он был – Станиславский-то. Да и не один он там такой, Иван Васильевич.. Там все такие..
Помимо текстов Булгакова, Костя Богомолов взял ещё стенограммы репетиций Станиславского. Стенограммы настоящих репетиций Станиславского и Немировича-Данченко! Большинство монологов из второго акта – это тексты репетиционных стенограмм. Вот фраза – «Волосы рвать будете у моего гроба» - это же он говорит, это всё взято из его стенограмм. Последний монолог, когда Иван Васильевич рассказывает про Чайку, про Чехова, про Вишневый сад - это тоже текст из репетиционных стенограмм
А вот фраза - «Я один режиссер!», которая идет рефреном по всему спектаклю, родилась совершенно случайно. Я неправильно во время репетиции прочитал текст: «Я.. (дальше - запятая) Один режиссер…» Понимаете? Я пропустил запятую в тексте! А Костя сказал – «О, вот это оставьте!». Так это у нас и закрепилось…
Понимаете, в этом спектакле много всяких небольших придумок, получилось что-то вроде коллективного творчества. Придумывали, импровизировали все: и режиссер, и я, и другие актеры…
Вот, помните, в спектакле есть сцена: идет репетиция, юноша пытается объясниться в любви девушке, молодые «актеры» волнуются, а Иван Васильевич и Людмила Селивестровна наблюдают за ними сверху (свысока!) из зрительного зала. И как-то во время одной из репетиций я попросил стакан с чаем – «Давайте попробуем так». И случайно на прогоне звякнул ложечкой о стакан, а актеры среагировали! Получилось удачно, вот и оставили. Этот жест очень работает на образ.
У нас собралась такая команда, что если заменить кого-нибудь – совсем другой спектакль будет. Я давно уже такого не видел: артисты стоят за кулисами ( образно, конечно – кулис там нет) и смотрят, как работает другой. И я стою, смотрю.. Потому что интересно, потому что каждый раз спектакль играется немного по-новому. Вот это подкупает. Ты понимаешь – что-то связывает этих людей. Мы ведь работали без всякой натуги, легко. Кстати, не так долго мы репетировали – месяца два-три.. Собирались на пару часов – ну, давайте что-нибудь придумаем. Режиссер предложил историю, подхватили… У кого-то одна идея родилась, у кого-то другая, подхватили. На репетициях же не всегда соглашаешься с режиссером, конфликты бывают, а вот с Костей Богомоловым ни разу непонимания не возникло, недоверия. Легко работалось.
Критики пишут, что спектакль может перейти в анекдотичность. Вобщем-то, они правы. Приятно, что зрители смеются, но переходить в анекдотичность нельзя… Накомиковать-то можно, но важно сохранить дистанцию, отстраненность и стиль спектакля.

О кино.
Моя первая серьезная работа в кино - в кинофильме «Людоед», пригласил меня Геннадий Земель. Потом я снимался у него ещё раз, в картине «Изобретатель фараона», но этот фильм куда-то пропал…
Гена Земель – «ребенок Карлага», он родился там. Эта тема больная для него… Земель сам написал сценарий к этому фильму, он многое хотел рассказать о тех кровавых временах, и вот для такого «шока» ему нужен был радикальный натурализм.
Съемки как раз во время августовского путча были. Перепугались, конечно, пленки в землю зарывали, кто-то уехал, кто-то призывал «автоматы раздать». Но я мало что помню, эта тема как-то «мимо прошла». Во-первых, первая серьёзная роль в кино, а во-вторых, съемки были очень тяжелые. Снимали в Казахстане, в городе Балхаше. Гена давал мне в день одну банку консервов – кильку в томате балхашского рыбзавода, он таким образом доводил меня до состояния изнеможения. Ему нужна была это «изнеможденность», чтобы подчеркнуть драматичность ситуации – вот мальчик приходит на зону, он не знает, что там у него отец… Ему приходится разбирать дело о побеге, о людоедстве, он сталкивается с чудовищной жестокостью и несправедливостью. И в конце-концов он становится таким же, как и все.
Эти съемки меня сильно вымотали, и эмоционально, и физически. Я понимал, на что иду, но чтобы так…Условия были ужасающие. Жили мы в двухэтажной гостинице, в номере – тумбочка, кровать железная и раковина с умывальником. Пол под ногами «шевелился» от тараканов! Снимали фильм на настоящей зоне, никаких декораций там не выстраивалось, всё по-настоящему было: настоящие бараки, настоящие танки. И крушили эти бараки тоже по-настоящему. И тема картины непростая, и съемки были трудные…
Вот в «Джокере», например, мне было интереснее сниматься. Я мог себе позволить разнообразить роль, показать невероятное противоречие жизни своего персонажа. Сценарий простой, но, как рассказывал Константин Шамин ( прим. – режиссер фильма), это невыдуманная история. Человек попадает в сложные житейские ситуации, он сталкивается с непониманием близких людей, с предательством… И минуты слабости у моего героя есть, и сомнения. Это не статичный, «плоский» образ «супергероя», он – разный, а это интересно и для артиста, и для зрителей.
Конечно, актера всегда привлекает богатый драматургический материал, но сейчас стали снимать простенькие такие мелодрамы, без лишних затей. У меня была главная роль в картине «Четвертая группа» молодого режиссера Александра Копейкина. Может быть, можно было как-то разнообразнее сыграть, но, во всяком случае, я старался честно сделать эту роль. В мелодрамах же начнешь по-настоящему работать – будет ещё хуже. И режиссер просил – «Не надо «играть». Да я и сам понимал, что это не «фестивальное кино»… Но зрителям интересны какие-то человеческие отношения, какие-то ситуации житейские, в которые они сами попадали не раз. В таких картинах всегда важно чувство меры и немного иронии, чтобы не скатиться к слащавой сентиментальности. Мне кажется, Александру Копейкину удалось удержаться «на грани» и не впасть в эту душещипательную слезливость.
А сейчас я снимаюсь в сериале у Сергея Быстрицкого, играю отрицательного героя. Так уж получилось, что прицепилось ко мне это клише – бандит, убийца. Я бы с удовольствием сыграл роль «положительного героя», хотя любой актер подтвердит, что играть отрицательный персонаж намного интереснее – эти персонажи колоритнее, в них есть простор для актерской фантазии.
Мне интересно было бы ещё поработать с кем-нибудь из молодых режиссеров. Ведь молодежь совсем другая, они не такие, какими мы были в их годы, они другие, у них мозги по-другому устроены! Молодежь на мир смотрит совсем иначе, у них и отношения-то другие. Вот мне и интересно - что у них внутри-то творится, какие чувства они выражают, что их волнует.. Может быть, человек что-то по-другому повернет – «Оп-па, а я про это совсем не так понимал». Моё поколение, старшее поколение - тут загадки-то для меня нет..
У меня же пробы в кино никогда не получаются. Наступает момент ( я до сих пор не могу от него отделаться!), наступает момент, подсознательный – «понравиться». Когда снимаешься уже – то всё нормально, ты занят делом. А вот пробы, показы… Но ничего не поделаешь, это часть работы.

О себе.
Как отношусь к Internet? Да никак. Я не попал в эту историю нового поколения. Ну, иногда могу узнать что-то, информацию какую-либо найти. А вот форумы, переписка – я к этому равнодушен. Вот сделали мой сайт, за что я очень благодарен. Я понимаю, зрителям интересно что-то узнать, спросить. Стараюсь выбрать время, как-то ответить. Тем, кто задает вопросы, мои ответы, наверное, кажутся суховатыми, но я же не знаю этих людей, не знаю, что это за личности… Я пытаюсь всё-таки как-то на дистанции держаться.
Я вообще человек неконтактный, одиночка. Знаете, у Феликса Зальтена хорошо написано: «Одинокий путник идет дальше других».
У меня много друзей, но все они к нашему актерскому цеху отношения не имеют. Студийность театральная… в этом, конечно, что-то есть, но это не для меня. Нет у меня восторга от театра, нет всепоглощающей вовлеченности в этот процесс. Вот Светлана Брагарник, я вижу - она без театра не может, для неё театр – это жизнь. Завидую я ей. Я так не могу, нет. Она молодец. Ради театра она готова жертвовать всем. Конечно, я понимаю, что отдавая всё, человек, наверняка, жертвует многим. Да не «наверняка», а – точно… С ней легко работать, она моя постоянная партнерша на сцене. Кем она только не была – и женой моей была, и тещей, и теткой… Сколько спектаклей с ней переиграно!

Я желаю всем…
Я желаю всем – оставайтесь самими собой (прим. - аудио). Это самое главное. Это так тяжело в наше время, особенно в зависимых профессиях, да и не только в них. Это трудно - оставаться самим собой, ты многое теряешь, но в итоге…
Рассказывают, что Тарковский как-то встретил своего однокурсника и спросил, что тот снимает. Однокурсник стал рассказывать, что снимает фильм «на заказ», который ему совершенно неинтересен. Но зато потом… Потом сделает «настоящее» кино. И услышал в ответ: - «А ты что думаешь, оттуда возвращаются?»
Всем нам приходится идти на компромиссы, но каждый человек сам себе судья и сам для себя определяет эту грань, за которой - «невозвращение»…

Записала Людмила Куликова
Июль 2007 года.


Фотографии - Валерий Лукьянов

Благодарим "Беж-кафе" за содействие в проведении интервью и радушный прием.
Спасибо сайту guschin.web-box.ru за помощь в организации интервью.
Подписаться на рассылку новостей
персоны

обсуждение >>

№ 8
Алена (Екатеринбург(Свердловск))   21.03.2008 - 19:59
Еще тогда, в 1984-85году, вы были у нас в школе №130. Я заканчивала школу. Вы говорили о трудностях профессии артиста, об учебе. И мы с подругой два раза ходили на ваши спектакли в ТЮЗ. Еще тогда вы мне... читать далее>>
№ 7
Елена Джха (Москва)   31.01.2008 - 18:45
Олег, спасибо огромное за интервью! С нетерпением жду, когда попаду наконец на "Театральный роман", прочла рецензии, послушала народ, тех, кто уже сходили, все в один голос говорят, что это... читать далее>>
№ 6
Маришка (Омск)   5.01.2008 - 22:23
Только что с удовольствием посмотрела фильм "Четвёртая группа". Ещё раз восхитилась творчеством Олега Ивановича. Желаю ему актёрских успехов и почаще появляться на телеэкране. читать далее>>
№ 5
Леонора   17.10.2007 - 20:10
Интервью очень понравилось и стилем изложения и содержанием. А особенно обрадовало наличие в нем звуковых файлов )) Респект создателям прекрасного интервью! читать далее>>
kino-teatr.ru:
И Вам спасибо :))
№ 4
Елена   9.09.2007 - 10:45
Спасибо Олегу Ивановичу за его творчество! Всегда с радостью вижу его на сцене. Очень хорошее интервью, спасибо и автору. читать далее>>
Кино-Театр.ру Фейсбук
Кино-Театр.ру Вконтакте
Кино-Театр.ру Одноклассники

Афиша кино >>

комедия
Великобритания, 2017
триллер
Австралия, США, 2017
боевик, приключения
США, 2017
триллер, фильм ужасов
США, 2016
военный фильм, драма, мелодрама
Россия, 2017
биография, военный фильм, исторический фильм, триллер
Великобритания, Франция, Чехия, 2016
боевик, научная фантастика, приключения
США, 2017
комедия
Франция, 2017
все фильмы в прокате >>