Кино-Театр.ру
МЕНЮ
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру

История театра >>

Пьеса Назыма Хикмета «Быть или не быть?», написанная в 1956 году, впервые была опубликована в журнале «Театр» в 1988 году.
Пьеса Назыма Хикмета «Быть или не быть?» была написана в 1956 году в один присест, под впечатлением от выстрела Александра Александровича Фадеева в себя. Непредсказуемое событие это, равно, как и сложная судьба Фадеева, уже никогда не отпустят Назыма Хикмета, и он, вопреки своей творческой практике, до конца дней не остановит работы над вариантами сразу запрещенной пьесы. Правда, позднее в числе пяти, отобранных автором, она будет напечатана в Чехословакии (1960), войдет в его итальянское Собрание сочинений (1961), отмеченное, как бестселлер, пурпурной лентой.
Назым Хикмет: «Я часто думаю о смерти Фадеева...» Более шести последних лет своей жизни Назым Хикмет будет вести внутренний диалог с Александром Александровичем, все больше проникая в роковую повседневность эпохи сталинщины, жертвой которой стал, по его мнению, «от природы чистый, талантливый и очень коммунистический писатель».
Не приходится удивляться, что конфликт пьесы представляет собой перифраз художественно осмысленных взаимоотношений Фадеева и Сталина.
Назым и Фадеев обнялись раньше, чем познакомились. Случилось это 29 июня 1951 года на Внуковском аэродроме, у самолета, из которого вышел турецкий поэт, вырвавшийся из тюрьмы и приехавший навсегда жить к нам в Москву. В город, где в романтические 20-е годы прошла его университетская молодость, где он стал профессиональным поэтом и начинающим драматургом. Фотография первой встречи с Фадеевым всегда лежала под стеклом на письменном столе поэта.
С тех пор Назым и Фадеев встречались часто. Мест пересечения было много: Союз писателей, общая работа в бюро Всемирного Совета мира, наконец, соседство в Переделкино и даже пребывание в подмосковном санатории «Барвиха». И как результат дружеской приязни — творческий интерес, обмен произведениями.
Назыма потрясла жертвенная борьба и мученическая смерть юных героев романа «Молодая гвардия». Об этих замечательных ребятах он будет с болью говорить в студенческих, рабочих, молодежных аудиториях: в Москве, в Софии, в Неаполе, в Гаване. Фадеев доскажет ему жизненную историю своих героев, познакомит с матерью Олега Кошевого. А позже попросит прочесть «Разгром». Вот по нему-то Назым и представит себе его сильный писательский дар. Наряду с хрониками Пушкина, «Капитанской дочкой», подшивками газеты «Правда» двадцатых лет и турецкими материалами, он вернется к повести молодого Фадеева еще раз, в 1961 году, перед работой над своим последним детищем — романом «Романтика».
В 1953 году у Назыма Хикмета — первая премьера: В. Дудин в театре имени Маяковского поставил его «Легенду о любви». На один из первых спектаклей «Легенды» Назым приглашает Фадеева, рассчитывает на его печатный отзыв. Александр Александрович читает пьесу и приходит в театр с желанием писать, сидит в зале рядом с Назымом, но после спектакля уходит, минуя автора. Через две недели Назым получает от него письмо:
«Ноябрь 1953 г.
Дорогой друг!
От всего сердца поздравляю Вас с октябрьским праздником. Я знаю, что Вы чувствуете его как свой праздник. И не только потому, что Вы чудесный турецкий коммунист, а и потому, что целые годы жизни Вашей — и в молодости и теперь, в зрелые годы,— связаны с нашей страной. Вы так хорошо ее знаете и любите. С какой-то особенно трогательной силой я почувствовал это, прочитав Ваши заметки «Грани алмаза». {}
Заодно уж скажу Вам, почему мне не хотелось писать о спектакле Московского театра драмы. Такая великолепная, поэтическая «Легенда о любви» заслуживала лучшей постановки. Своеобразная форма «Легенды» не только не требовала от постановщика погони за внешним, а наоборот — именно через нее, эту форму, надо было выразить то человеческое, полное страстей, дерзаний, лирического вдохновения, что составляет душу «Легенды». На театре же хороши только отдельные эпизоды и хороши только молодые влюбленные — хороши именно своей молодостью и только там, где они влюблены. Там же, где Фархад становится символом мощи народной, молодой актер ничего уже не может поделать. Конечно, и театр талантлив, а Вы и тем более талантливы, и спектакль будет иметь успех. Но я совсем иначе вижу «Легенду о любви» на сцене... {}
Еще раз поздравляю и приветствую Вас, желаю Вам преодоления всех недугов на страх врагам, и крепко жму Вашу руку.
Ал. Фадеев».

Фадеев, будучи генеральным секретарем Союза писателей СССР, незаметно опекал Назыма Хикмета, помогал ему обустроиться в Москве, способствовал изданию книг, понимая, как важна для поэта-эмигранта творческая и финансовая независимость. Кстати, по ceму поводу состоялся у них однажды нервный и трудный разговор.
Спустя некоторое время после побега, придя в себя и начав потихоньку вникать в московскую действительность, Назым поинтересовался у своей домоправительницы тети Паши, приданной ему вместе с квартирой, сколько стоит весь этот комфорт: «ЗИМ» с шофером, она, тетя Паша, и немалый продовольственный паек, рассчитанный на семью человек в пять. Уверенный, что деньги на обслуживание вычитают из его гонораров, он беспокоился, надолго ли их хватит и, может быть, пора начать жить скромнее. И вот тут тетя Паша, прошедшая большую школу в домах государственных чиновников, объяснила не без гордости, что беспокоиться ему — гостю ЦК — не о чем: ей и шоферу платит ведомство, «ЗИМ» — государственный, стало быть, даровой, а еда? Так что о ней это же «кремлевка» с громадной скидкой. По ее словам, этот паек товарищ Сталин дает только самым главным своим помощникам.
Потрясенный Назым кинулся в Союз писателей к Фадееву, спросить, правда ли, что его сделали иждивенцем рабочего класса?! Он искренне не понимал, почему трудящиеся должны его содержать и доплачивать за его кормежку? Как могли советские коммунисты так унизить его, ведь даже в тюрьме он зарабатывал хлеб горбом! Он кричал, что хочет бить человека, которым опозорил!
Фадеев пытался его успокоить, просил не усматривать в ситуации радушного гостеприимства ничего, кроме уважения и любви советского народа к большому другу нашей страны.
— А Вас, брат, товарищ Сталин тоже наградил пайком? — спросил в упор Назым. — И Симонова?!
И Назым рванул в ЦК. И вот тут Фадеев за него, видно, испугался как следует, догнал у дверей встревоженный, заклинал в ЦК не ездить и ничего из заведенного уклада пока не менять. От волнения у него вырвалась фраза: «Вам этого никогда не простят!»
Фразу Назым запомнил, а на Старую площадь поехал незамедлительно. И в резкой, категорической форме отказался от оскорбительных дотаций и привилегий. Назым говорил, что после этой истории он почувствовал к себе в верхах иное отношение. Великодушие партийных чиновников сменилось прогрессирующей подозрительностью. Фадеев знал, что говорил. Не простили.
Но, может быть, главнее всего в отношении Фадеева к Назыму было то, о чем Назым догадался задним числом, размышляя над характером Александра Александровича. Однажды он вдруг ясно понял, что в начале 50-х Фадеев элементарно страховал его жизнь! Он, конечно, видел, что свободолюбивый турок, замешанный на атмосфере первых лет советской республики, отсидевший за идеалы мировой революции семнадцать лет в тюрьме, не ощущает всей опасности, таившейся и для него в сталинской Москве. Иначе разве он рискнул бы обсуждать на первом же банкете, устроенном интеллигенцией столицы в его честь, вопросы культа СталинаНазым Хикмет: «Я часто думаю о смерти Фадеева...» в спектаклях, вынудившие гостей бежать без оглядки из-за стола.
— Как может коммунист позволять сравнивать себя с солнцем? — недоумевал он. — Ведь помимо всего прочего это еще очень плохой вкус!
В первые месяцы Назым громогласно допытывался на встречах с читателями, куда подевались многие друзья его молодости?! Почему они все вдруг заболели и уехали из Москвы?! Он хочет увидеть Мейерхольда,— говорят, он болен и живет высоко в горах. Попросил встретиться с режиссером Николаем Экком — в горах. С товарищами из Коминтерна — в горах. С Зощенко — тяжело болен, врачи к нему не пускают... С этими и многими другими вопросами Назым поначалу обращался к Фадееву и Симонову как руководителям СП.
От Фадеева Назым Хикмет впервые услышал такие бранные слова, как «враги народа», «чуждые элементы», «лженоватор», «липа», «индивидуализм», а в конце жизни — «инженер человеческих душ».
Он видел Фадеева разным: веселым, хохочущим, больным, железным. Видел, как Фадеев опасно закипал, самовозгорался либо от великой ненависти, либо от величайшего презрения. {}
В начале 50-х годов Фадеев буквально выпихивал Назыма Хикмета из Москвы в длительные поездки: в Китай, в другие социалистические страны, в Вену, в Стокгольм, в Хельсинки... «Уезжайте, Назым, уезжайте, поглядите на мир, там много интересного и климат мягче, да и друзья Вас ждут. И не торопитесь, не торопитесь назад».
В те времена настойчивые рекомендации Фадеева озадачивали Назыма, ощущаемая подозрительность аппарата чиновников рождала настороженность, товарищеская забота подчас злила, воспринималась как принуждение и посягательство на свободу. И только когда Фадеева не стало, Назым вдруг понял: этот суровый, властный, бескомпромиссный человек просто любил его.
«Чудак». Сцена из спектакля Театра им. Ермоловой (Москва, 1956). А в 1955-м Назым Хикмет пригласил Фадеева на третью московскую премьеру, на спектакль «Чудак», поставленный Виктором Комиссаржевским в Театре имени М. Н. Ермоловой. Он уже не слишком надеялся на его положительное отношение. На этот раз Фадеев не сбежал, пьеса и спектакль ему по-настоящему понравились, особенно воодушевило мастерское исполнение Якута, создавшего сильный, благородный характер. Он подробно обсудил с Назымом спектакль и провидчески предсказал пьесе долгую сценическую жизнь.
Тяга Назыма к профессионалам, людям дела, образованным, пытливым — общеизвестна. Фадеев виделся ему человеком, глубоко преданным литературе. Убеждали в этом не статьи и доклады, а скромные проявления неожиданных поэтических привязанностей. {}
Собираясь работать над последним вариантом пьесы «Быть или не быть?» в конце 1962 года с Юрием Александровичем Завадским, Назым Хикмет «подключал» его к своему сюжету разными воспоминаниями о Фадееве. Юрий Александрович просил меня записывать для него рассказы Назыма, чтобы потом воспользоваться ими при постановке. Так, в записях, сохранился, например, вот такой эпизод:
— Однажды,— рассказывал Назым,— на прогулке в санатории «Барвиха», мы беседовали втроем: Фадеев, митрополит Николай Крутицкий и Коломенский и я.Назым Хикмет: «Я часто думаю о смерти Фадеева...» Митрополит был на редкость образованным человеком, и я его очень уважал, много раз потом с ним встречался. У него были безупречные манеры и точная образная речь. Он соединил в себе знание византийской, эллинской и русской культур. Вообще хорошо знал литературу, в том числе и современную. Наш разговор с трагедий Шекспира как-то повернулся к роману «Молодая гвардия», и митрополит дал ему самую высокую, с точки зрения нравственности, оценку. Он сказал, что герои романа Фадеева не отказались от ноши, от избранного пути, от той тяжести мира, которая на них была возложена. Николай Крутицкий с помощью Библии доказывал нам, что любая трагедия— это синтез личного движения человека и движения всего мира к совершенству. В этом вопросе мы были с ним полностью согласны. Но потом в связи с чем-то он сказал: — А самый страшный грех — это отчаяние.
— Но человек — не бог,— возразил Фадеев. — Куда ему уйти от слабости, от грехов?..
— Да. Праведность не в том, чтобы не грешить, а в том, чтобы раскаяться! Осознать ошибку. Искупить, исправить ее,— убеждал митрополит.
Он сослался на пример из Евангелия, когда апостол Петр проявил страшную слабость и трижды в одну ночь отрекался от своего учителя Христа, но затем испрашивал прощения и был прощен.
— А Иуда? — негодовал митрополит. — Человек три с половиной года прошел рядом с Богом и так ничего и не понял! Предав Христа, он не раскаялся, а впал в отчаяние и... удавился!
— А нет ли в Библиии истории, где в образе сиятельного владыки всесильный, насмешливый дьявол? А легковерный дурак, открыв рот... А-а-а, что там теперь... — И после паузы Фадеев спросил у митрополита:
— Потому-то самоубийц не хоронили духовным чином, в церковной ограде? Если человек отчаялся, наложил на себя руки, значит — безбожник?!
— Да. Они уже не были верующими, и погребение в церковных приделах было совершенно бессмысленно, — ответил митрополит.
Фадеев спорил, доказывал, что Человек свободен перед миром и собой. В конце концов Человек имеет право сам сбросить свой крест, если жить невыносимо тяжело, если исчерпаны душевные ресурсы. Говорил об уставшем Пушкине, подставившем грудь пуле, о Маяковском. А митрополит ровным голосом интеллигентного пастыря, мягко, но непреклонно убеждал его, что самоубийство — это слабость от временного отчаяния, от проходящей безнадежности.
— Человек должен нести свой крест до конца, — настаивал он,— как это доказали ваши прекрасные дети в романе...
— Нет! — горячился Фадеев. — Рождены мои дети были совсем для другой жизни, и я знаю, для какой, а расплачиваться им пришлось и за любовь к Родине и за чужие преступления!
— Поверьте, что есть определенный план божий для мира и для каждой души, — увещевал митрополит. Для каждого человека он заканчивается катарсисом, разве вы этого не замечали? А у нас с вами есть другое — познание себя. Вы же все это написали в своей хорошей книге, Александр Александрович.
— Я — неисправимый безбожник, дорогой митрополит, с меня взятки гладки, — рассмеялся Фадеев.
— Поскольку я молча слушал их спор, — продолжал рассказывать Назым,— они меня в конце концов спросили, что я обо всем этом думаю. Мне было очень интересно их слушать, потому что я лучше всего знаю две книги — Коран и Библию. Это единственные книги, которые у нас в турецкой тюрьме разрешают читать арестантам. Сидел я долго, так что хорошенько их изучил. Я им сказал, что Библию я прочел как коммунист и у меня на один из ее удивительных сюжетов написана пьеса «Иосиф Прекрасный». Эту пьесу я сам считаю большой удачей, хотя ее здесь из-за имени героя и из-за ассоциаций со Сталиным играть не дали. С этим понятно. Я, как и товарищ Фадеев, верю только в Человека. А Человек рождается, чтобы жить. Всю жизнь меня хотели убить, повесить, отравить. Инфаркт у меня случился, но я всегда безумно хотел жить и жив сегодня только благодаря моему желанию. Поэтому вопрос — быть или не быть? — для меня не теоретический, не религиозный. Короче говоря, я против самоубийства без всяких исключений для Маяковского или Есенина.
Помнится, Фадеев остальной путь до санатория молчал. А митрополит еще некоторое время без всякой заскорузлости и назидательности, опираясь в том числе и на мою «Легенду о любви» (чем мне немножко польстил, конечно), разъяснял и разъяснял, видно, что-то почувствовав тогда в воздухе, насколько страшен грех отчаяния, насколько велико милосердие и как сложна жизнь. А жить Фадееву оставалось тогда совсем мало. {}
Твардовский рассказывал, как увидел Фадеева едва ли не в последний раз, за несколько дней до смерти, в подмосковном санатории имени Горького, неподалеку от Чкаловской, где он той весной отдыхал. Фадеев многим помогал. Он привез туда на лечение какую-то молодую женщину из Краснодона, очень больную; с путевкой у возникли сложности, и он сильно за нее там хлопотал. Уехал, только убедившись, что сделал для человека все, что считал необходимым.
На другой день после встречи с Фадеевым — 13 мая — Назым взялся читать статью Самеда Вургуна, полученную накануне. Называлась она «Права поэта» и была напечатана в «Литературной газете», в № 56 от 12 мая 1953 года.{}
Я не знаю, когда Назым Хикмет дочитал и отметил для себя финал этой статьи — чтение было прервано телефонным звонком. Назыму прокричали, что с Фадеевым случилось несчастье, и просили срочно прислать врача, который жил у него на даче.
Через несколько минут Назым вбежал на второй этаж дачи, где лежал мертвый Фадеев. Он увидел пистолет, пробитую пулей подушечку-думочку, через которую тот стрелялся, видимо, желая приглушить звук, и два конверта, приметно белевших возле изголовья. Два последних письма. Одно было адресовано в ЦК, другое — жене. Еще Назым запомнил, как его поразили открытые глаза на мертвом лице. И он, сообразно восточной традиции, попросил женщину простого вида закрыть несчастного материей, а она ответила: «Не надо, может, еще задышит...»
О содержании письма в ЦК Назым узнал через несколько лет от В. Н. Ажаева, который, если мне не изменяет память, входил в комиссию по похоронам А. А. Фадеева. Он рассказывал, как был приглашен в те дни в ЦК, где его ознакомили с посмертным письмом Александра Александровича. Разговор о письме происходил в доме В. Г. Комиссаржевского, с которым Ажаев в то время был связан каким-то делом. Письмо он пересказывал близко к тексту, создавалось ощущение, что он его помнил наизусть.
В этом письме Фадеев объяснял Центральному Комитету причину своего ухода из жизни. Помню, что на слух письмо было коротким, может быть, чуть больше одной страницы, состояло как бы из трех частей и было написано с предельной искренностью и болью глубоко совестливого и исстрадавшегося человека. В нем Фадеев характеризовал свое отношение к Сталину, основанное на абсолютной вере в его непогрешимую мудрость. Конечно, я передаю только суть услышанного от Ажаева около тридцати лет назад, пересказ письма, к сожалению, записан не был. Дальше о том, каким чудовищным откровением был для него XX съезд, когда он понял, что он, всегда считавший себя честным человеком, пусть вслепую, поучаствовал в преступлениях и ответствен за гибель и судьбы многих писателей.
И, наконец, последнее — искупление вины. Для этого есть два пути: первый — начать жизнь сначала и своими поступками вернуть уважение товарищей, а второй — расплатиться за все, к чему причастен, своей жизнью. Первый путь требует огромных душевных и физических сил, а у него их нет. Поэтому он выбирает второй.
Смерть Фадеева, ее разгадка, работа над пьесой и связанное с нею постижение реалий жизни, обострили отношение Назыма Хикмета не только к определенным политическим событиям, но и к отдельным людям. Назову здесь лишь одно имя — Константина Симонова, с которым Назым по приезде в Советский Союз крепко подружился, но в 1957 году их отношения по инициативе Назыма прекратились. Поводов для разлада было много, дело не в них, а в отношении к главному политическому вопросу времени — к Сталину и сталинщине.
Чтобы сейчас не входить во всю полноту столь обширной темы, скажу сразу, что к Сталину Назым Хикмет относился, на основании всего, что знал, а знал и до и после XX съезда много, и относился к нему крайне враждебно. Считал Сталина кровавым тираном фашистского толка, нанесшим тяжелейший удар делу Ленина и всему мировому революционному и рабочему движению. {}
В марте 1953 года Назым лежал в подмосковном санатории «Барвиха» с инфарктом. Болезнь и смерть Сталина, которую переживала страна, от Назыма тщательно скрывали, боясь, что трагическое известие убьет его. Но дни шли, и врачи, опасаясь какой-нибудь случайности, стали настаивать на том, чтобы при медицинской страховке Назыму Хикмету все-таки сообщили о случившемся. Эта миссия была возложена на Симонова.
Первой реакцией Назыма — был ужас, оцепенение. Несколько минут он не мог говорить. На глазах у обоих были слезы. И вдруг Симонов, в полном смятении чувств, сказал:
— Как же мы теперь будем жить? Ведь он даже думал вместо нас!
— Что?! — переспросил Назым.
— Он думал за нас!
И вдруг Назым засмеялся... Сначала тихо, потом громче и громче.
Симонов решил, что началась истерика, страшно перепугался, кинулся за дверь, где со шприцами наготове стояли врачи и сестры. Когда они все столпились над Назымом, он пытался им объяснить, что с ним все в порядке, что теперь мы все будем думать сами! Сами! Сами!
«Я уважаю товарища Сталина, но думать человек должен сам!» — кричал он, отпихивая шприцы. {}
Когда Назыма Хикмета спрашивали, почему он, поэт, пишет пьесы, он отшучивался и отвечал: «Для денег. А деньги мне нужны, чтобы снова писать пьесы, потому что театр — инфекционная болезнь. Переболевший ею однажды навсегда отдает ему свое сердце». Но в его пьесах выплескивалось наружу то, что по разным причинам не находило места в стихах. За период жизни в Москве (1951—1963) Назым Хикмет написал шестнадцать пьес и лишь меньше половины из них получили разрешение на постановку при жизни. «Быть или не быть?», «Корова», «Мольер-59» — не поставлены до сих пор. О том, чего эти запреты стоили автору, можно судить по письму-мольбе, обращенному к молодому в те годы режиссеру Борису Эрину, любившему Назыма и успешно ставившему его пьесы:
«Дорогой друг! Мне кажется, что, если Вы заново поинтересуетесь моей пьесой «Быть или не быть?», и если я, согласно Вашим пожеланиям, мог бы внести соответствующие доработки, то мне кажется, что при нашей совместной работе мы бы сделали еще один шаг вперед. Я пишу это потому, что на днях, прочитав заново эту пьесу, пришел к такому выводу и думаю, что Вы смогли бы ее поставить по-настоящему. С этой целью я посылаю Вам бандеролью пьесу. Назым Хикмет. 21.8.58. Москва».
До конца дней болела рана от огорчения, вызванного грубым закрытием спектакля в Театре сатиры, вставленного по одной из самых острых и принципиальных его пьес «А был ли Иван Иванович?» (1955). В дни премьеры автор находился за рубежом, на заседании бюро Всемирного Совета мира, вернулся в Москву и узнал, что часть сыгранных в его отсутствие спектаклей проходили ли не с нарядами конной милиции. Народ хотел смотреть пьесу, направленную против культа власти и бюрократии. Не очень-то заботясь о достоинстве и правдоподобии формулировки, чиновники из Министерства туры объяснили Назыму Хикмету, что спектакль они закрыли по причине пожароопасных декораций...
Пьеса «Быть или не быть?» была написана вслед за «Иваном Ивановичем» и в большой степени является продолжением разговора на мучившую автора тему.
Третьей, завершающей трилогию, стала горько комедийная «Корова». Ее сюжет Назым заимствовал из известного анекдота, который очень любил, — о бедном еврее, купившем козу. С помощью этой народной притчи он рассказал, до какой нищеты довел сталинский режим обыкновенных горожан.
Через всю жизнь пронес Назым Хикмет любовь к московским театрам 20-х годов, вершиной которых для на всю жизнь остался Мейерхольд. Поэт его искал, о нем писал, ему стремился следовать. Вот почему его пьесы как бы восстанавливают традицию, варварски оборванную временем. Приехав к нам в Москву и не найдя того театра, который он много лет мечтал увидеть, Назым Хикмет посредством своей драматургии хотел продлить его. Отсюда проблемность, поиск смыслового приема и обостренное внимание к конструкции каждой пьесы.
Пьеса «Быть или не быть?» написана как бы изнутри турецкого театра, прослоена Шекспиром, Чеховым, Гоголем. В ней автор практически осуществляет взаимодействие многих культур. Но творческие симпатии Назыма Хикмета этим не ограничиваются, в этой пьесе просматривается ещё и брехтовское начало.
Размышляя о тоталитарной системе, Назым Хикмет понимал, что его личная позиция нуждалась в досказанности, и он был вынужден написать самого себя, выстроить свои отношения с Орханом — главным героем драмы. Красивый человек Назым Хикмет, любящий шутку, интонацию самоиронии, пародирует себя на манер Пиранделло и пишет ремарку, представляя себя в облике маленького толстого лысого человека без усов. Отдавая дань приему старинного западноевропейского театра, он в то же время нарушает эту традицию, потому что создает сложнейшие отношения с Орханом, где он в определении своей гражданской позиции не допускает ни капли иронии. Здесь, в этой пьесе, он обнаружил очень глубокое понимание нашей общественной ситуации, выразил свое-презрение к властолюбцам и, сострадая герою, все-таки привел его к искуплению вины за адъютантство, за слепую веру и подчинение тирану.
Мне кажется, что современность этой пьесы очевидна, потому что фильм «Покаяние» Т. Абуладзе, ставший событием художественной жизни, разрабатывает абсолютно ту же проблематику. Легко обнаруживаются даже прямые аналогии: фигура актера Ниязи в пьесе и образ художника в фильме решены одинаково. Поэтому реабилитация пьесы Назыма Хикмета восстанавливает еще и эволюцию нашей культуры, давний интерес к проблемам, о которых большинство из нас очень долго молчало и с болью будет еще очень долго говорить.
К величайшему сожалению, я должна сказать, что драматургия Назыма Хикмета сегодня оказалась позабытой. Слишком долго отбивали охоту у режиссеров ее ставить необоснованными запретами. В те времена это было понятно, но сегодня — нет. Ведь почти все идеи, заложенные в его пьесах, сейчас смыкаются с нашим временем, получают все большее развитие. Назым Хикмет считал всегда нашу страну своей второй родиной, и грустно осознавать, что его театральное творчество оказалось в сложном положении «ножниц» между советской и мировой драматургией. Поэтому публикация пьесы «Быть или не быть?» более чем существенна и оптимистична. Человек ушел из жизни, но ведь его мечта не умирает.

персоны

обсуждение >>

№ 13
Vlad007 (СПб)   1.05.2013 - 21:54
... Затравили человека. Из предсмертного письма А.А. Фадеева, опубликованного в 1990 г. "…Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного... читать далее>>
№ 12
чайка-2 (тольятти)   24.01.2013 - 23:12
Мои ровесники с содроганием читали об издевательствах над молодогвардейцами.Наверное много неточностей допустил в книге А.Фадеев.Но ведь это художественное произведение.Бог ему судья .И царство небесное. читать далее>>
№ 11
С ветром (Москва)   18.04.2012 - 22:43
То: №№1 и 2 Поскольку уже сформулировано, просто процитирую: «Ничто не принадлежит истории. Все в настоящем и может снова стать будущим». Когда искренняя, подчёркиваю, искренняя вера ломается, когда обязательства... читать далее>>
№ 10
Елена Троицкая (Санкт-Петербург)   16.04.2012 - 19:21
Мне нечего добавить - просто я рада, что через много лет я узнала, что два Человека Александр Фадеев и Назым Никмет - оба прявили себя как высоко нравственные люди. У них бы учились принципиальности и... читать далее>>
№ 9
Михаил М. (СПб)   14.04.2012 - 02:35
Спасибо за публикацию. Очень интересные воспоминания. А то, что разговор на эту тему актуален и сегодня, как раз и свидетельствуют два первых отзыва. Мой тезка под номером 1979 просто не готов к серьёзному... читать далее>>
Кино-Театр.ру Фейсбук
Кино-Театр.ру Вконтакте
Кино-Театр.ру Одноклассники

МирТесен

Афиша кино >>

драма, криминальный фильм
Россия, 2019
комедия, музыкальный фильм, фэнтези
Великобритания, 2019
боевик, детский фильм, комедия, приключения, фэнтези
Китай, 2017
драма, трагикомедия, экранизация
США, 2019
драма, мистика, научная фантастика
Бельгия, Люксембург, Франция, 2019
драма, мелодрама, музыкальный фильм
США, 2017
детский фильм, комедия, семейное кино, фэнтези
Германия, 2018
триллер, фильм ужасов
США, 2019
боевик, приключения, триллер
США, 2019
военный фильм, драма
Россия, 2019
драма, семейное кино
Бельгия, Франция, 2017
все фильмы в прокате >>
Кино-театр.ру на Яндекс.Дзен