Кино-Театр.ру
МЕНЮ
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру мобильное меню

Змей (2002)

Змей информация о фильме
Год
2002
Страна
Россия
Обсуждение
Рейтинг
  7.5 / 4 голоса

   
Оператор
Продюсер
Актеры
, , Павел Золотилин, , Ян Солохин, , Женя Солохин, , Александр Сергеев (VIII), , , Александр Волховский, Сергей Гончаров, Юрий Терлецкий
Производство
Кинокомпания "М2Ф" при участии Свердловской студии анимации и кинокомпании "Киноглаз"
В небольшом российском городке живет офицер МВД, чья работа — приведение в исполнение смертных приговоров. Его безрадостную жизнь в пропитой и забытой всеми провинции скрашивает лишь прикованный к коляске сын-инвалид. Мальчику нужна операция, на которую в семье нет денег, и он мечтает о дне, когда они с отцом запустят в небо бумажного змея...

последнее обновление информации: 11.01.17

награды, номинации, фестивали
2001 г, Фестиваль “Сталкер”, («За мощный старт в кино, за фильм о трудных человеческих характерах, трагических судьбах»)
2001, Фестиваль «Золотой овен» (лучший дебют),
2002, Фестиваль “Кинотавр”, Гран-при (дебют) и приз ФИПРЕССИ,
2002, МКФ восточно-европейского кино в Коттбусе (Приз за лучшую режиссуру),
2002, КФ русских фильмов в Онфлере (Спец.премия Регионального совета Нижней Нормандии за дебют)
2002, Международный кинофестиваль в Торонто. Номинация "Современный мир кино".
2002, 59-й Венецианский кинофестиваль. Конкурс дебютов "Неделя критики".
2003 МКФ в Тегеране (Иран, февраль 2003). Приз за лучшую режиссуру.
2003 Young Artist Awards (США). Приз за лучший зарубежный фильм.
2003 Кинофестиваль «Санденс». Номинация «Международное игровое кино: полный метр».
2002, Европейская Киноакадемия «Феликс». Номинация на приз Фассбиндера.
2003 Премия Ассоциации иностранной прессы Голливуда (HFPA) "Золотой Глобус". Номинация «Лучший иностранный фильм».

Власть тьмы
ФИЛЬМ "Змей" ученика Алексея Германа молодого режиссера Алексея Мурадова с самых первых кадров почему-то напоминает Кафку. "Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью" - острота из былых времен. Но картина не о нашем вчера - о нашем сегодня. Или что еще страшнее - о нашем всегда.

С показа в Доме актера первыми стали уходить интеллигентные московские старушки ("Что за гадости!"), к концу просмотра ушли почти все. Да, фильм грузом ложится на душу. В нем растворены "невыносимая тяжесть бытия", ужас перед жизнью, абсурдность быта, повседневности с ее усталостью, агрессией, раздирающей душу ненавистью и злобой. Время действия - один день. Место - провинциальный городишко, двор, дом, убогая квартира. Люди пробуждаются затемно, зажигаются огни в окнах, привычно клянчит во дворе на опохмелку алкаш, тянутся соседи с мусорными ведрами, бормоча друг другу "Утро доброе!" Надрывается голос Высоцкого. А что, собственно, происходит? Да в том-то и дело - ни-че-го. Обычный ритуал пробуждения, мучительного ежеутреннего возвращения к жизни из ночного сонного забытья. Привычная ругань супругов (он - милиционер, она сидит с сынишкой, недвижимым инвалидом Димкой, мальчиком с лицом и голосом ангела). Дежурные реплики: "Есть иди!", "Масла в лампадку подлей".

Кино, талантливо и убедительно снятое "под документ", - едва ли не самая перспективная сегодня тенденция на фоне набивших оскомину глянцево-гламурных фильмов-картинок из жизни Садового кольца и бесконечного бандитски-ментовского мордобоя. В "Змее" тоже есть достаточно жестокие эпизоды: ментовка, "обезьянник", зэки, зона. Но смысл этой картины - не пугать, не экранизировать жестокое, что есть в нашей жизни. Эта картина для тех, у кого сердце есть, в ком душа жива. А если без пафоса, картина эта - про наш народ, тех самых россиян, проживающих в таких вот забытых Богом, обшарпанных городишках. Это просто настоящее кино. И длится оно под нежное, тихое щебетание птиц, ведь на дворе лето, а Высоцкий поет про купола, что "в России кроют чистым золотом - чтобы чаще Господь замечал". А в финале грубый мужик, главный герой, только что избивший человека, привычно-бережно несет домой на руках больного сына, а жена его, "язва", катит рядом коляску. И смотреть вслед им, в их усталые спины нет сил. В фильме этом, мужественном, очень мужском, жестком и даже беспощадном, есть нежность и огромная боль без слезовыжимания. И в нем деликатно затронута тема Бога в нашей богооставленной стране: ведь, по Мережковскому, "человек без Бога есть зверь, хуже зверя - червь, хуже червя - труп, хуже трупа - прах, хуже праха - ничто". "Масла в лампадку подлей..."

www.aif.ru/archive/1714320

Короткий фильм об убийце
Влиянием мастера буквально пропитана материя «Змея», дипломной работы Алексея Мурадова, ученика Алексея Германа и Светланы Кармалиты. Ничего зазорного в этом нет. Просто использовать фирменные германовские приемы — глубинные «коридорные» съемки, максимальную забытовленность кадра, избыточные информационные (как звуковые, так и изобразительные) шумы на втором и третьем планах и неразборчивую, нарочно невнятную речь персонажей — еще не означает постичь дух германовской поэтики.

В стремлении поведать «правду жизни» ученик попытался превзойти своего учителя. На мертво-каменном фоне «Змея» даже беспросветная реальность «Хрусталева» — благодаря своей неиссякаемой органике и заразительной, хотя и страшной, энергетике — перестает казаться столь уж чудовищной. В фильме Мурадова органики как раз нет. Есть обездвиженность и оцепенелость формы. Нет неотчуждаемой — германовской — приближенности к зрителю, граничащей с физическим переживанием киноматериала, но есть ледяная — авторская — отстраненность от происходящего.

А потому нет четкого, ясного отношения автора к той жизни, которую он скрупулезно переносит на экран. И в этом существенное различие между Мурадовым и Германом, между поколениями в отечественной режиссуре. Изменилось чувство реальности. А точнее, оно напрочь исчезло, перейдя в чистую, отчужденную механику взгляда на мир. Именно такой взгляд — безучастный, аппаратный, пугающе нерефлексивный и безэмоциальный — зафиксирован в «Змее».

Не исключено, что картина Мурадова может произвести впечатление очередной чернухи. Тут сразу стоит оговориться. Художественные явления, припечатанные этим не слишком компетентным термином, пускай и худо-бедно, но все же обозначали собою неразрешимый конфликт автора с материалом реальности, засвидетельствовали болезненный, травматический контакт между ними. И тяжкую зависимость одного от другого. Зависимость, как думается после «Змея», преодолимую. Это был своего рода переходный период, первая, а потому неподконтрольная, во многом бессознательная стадия адаптации к неизведанным реалиям. Фильм Мурадова — это и продолжение новой традиции 90-х (а все-таки не старой — германовской!), и качественный шаг вперед. Но шаг, кажется, последний. Дальше идти некуда. Мурадов, безусловно, далек от хаотических «портретов современности», нарисованных нашими молодыми художниками в перестроечный период, но он заложник другой крайности — фатального отсутствия связи между наблюдателем и наблюдаемым через переживание реальности.

В «Змее» репрессивная реальность никого больше не угнетает. Ни автора. Ни зрителя. Ни героя — жителя российской окраины, отца мальчика-инвалида, исполнителя смертных приговоров, мужа обездоленной, обозленной на весь мир женщины.

Перед нами один день из его жизни — проснулся, повздорил с женой, вынес помойное ведро, отнес на закорках сына в туалет, затем отправился на службу, выполнил свою работу, махнул «боевые» сто грамм, вернулся домой, лег спать. Понятно, что так было всегда, в обозримом прошлом. Это мир без истории — без движения и развития. Сюжет Мурадов излагает штрихами, пунктирно, избегая — видимо, для пущего воздействия — кульминационных и катарсических моментов. Он усердно пытается воссоздать некий «сверхтекст», породить, извините, «дискурс без повествования». Оттого единственная коллизия фильма — между неочевидным нравственным преступлением (труд расстрельщика, исполнителя «высшей меры») и очевидным наказанием (ребенок, пораженный церебральным параличом) — оказывается не слишком внятной при всем обилии выразительных средств, применяемых автором. Почему так происходит? Самый простой ответ: отсутствие осознанного послания режиссер камуфлирует виртуозной — не лишенной претензий на большой авторский стиль — формой. Или более сложный: понимая иррациональную, непознаваемую природу описываемой внутренней реальности, Мурадов рискованно полагается на не менее иррациональное изображение, способное, как ему кажется, имплицитно, вне зависимости от воли автора, производить различные смыслы. Так оно и происходит, только смыслы вызывают по большей части недоумение. Предфинальный эпизод с киномехаником вообще нельзя понять — он как будто нечаянно попал сюда из другого фильма. Очевидный и немалый талант Мурадова, видимо, еще не пришел в равновесие с его творческими амбициями. Что, наверное, естественно на этапе первой большой работы.

«Змей» — это и не абстрактное бессюжетное кино, свободное от выражения «какого-то там» смысла, но в то же время и не прозрачное фигуративное произведение, жестко мотивированное индивидуальной или коллективной идеологией и так или иначе зависящее от реальности.

А совмещения не происходит. Потому вопросы, поставленные в картине, взывают… нет, не к ответам, а к другим вопросам. Мурадов, несомненно, чувствует материю кино и обладает кинематографическим зрением. Сомнения закрадываются относительно уже упомянутого чувства (а значит, и знания) жизни, истории и человека. Ведь вышеописанное — неудавшееся — совмещение живого языка кино и родной авторской речи возможно только при опоре художника на собственный жизненный опыт — опыт сугубо биографический, личный и интимный (как у Германа в «Хрусталеве» и у Тарковского в «Зеркале»).

Ясно, что социальный антураж «Змея» скрывает экзистенциальную бездну, а отношения между героями фильма — в особенности, между расстрельщиком-отцом и парализованным сыном — выходят за бытовые рамки и достигают притчевых высот. Но нефантастический реализм картины, к сожалению, уязвим. И дело не столько в зыбкости фактов, претендующих на стопроцентную «документальную» (германовскую) достоверность, сколько в психологической логике сюжета.

Когда происходит действие? Скорее всего, в советское время. В «Змее» нет ни одной приметы (вещи или предмета), жестко маркирующей время, но зато за кадром работает радио и по-советски протокольный голос сообщает о введении каких-то очередных «норм». Допустим, что с временем мы не ошиблись. Тогда зачем герой, испытывая множество материальных лишений (суровый отказ от новой рубашки — презента жены), стойко и изнурительно — буквально как триеровская Сельма, с трудом собиравшая центы на операцию сына (непустая рифма, к тому же в обоих фильмах подробно показана смертная казнь!) — копит деньги на лечение своего мальчика и, следовательно, неукоснительно выполняет свой страшный профессиональный долг (ради злополучной суммы героиня Бьёрк в итоге так же шла на убийство!), если при советской власти была бесплатная медицина? Вопрос формальный, но важный. Ведь главный нерв картины — это символическая связь между «профессиональным» занятием отца и судьбой его больного ребенка, прикованного к инвалидной коляске, ничего не ведающего об отцовском деле, ожидающего папиного возвращения со службы, чтобы вместе с ним запустить воздушного змея.

И отец с сыном его запускают. Это единственно светлые моменты в фильме и в жизни персонажей. Но и они длятся недолго — змея отбирает дворовый «плохиш», обзывает мальчика «уродом», начинается драка, коляска переворачивается, и наш герой ногами бьет соседа-алкаша, отца того самого «плохиша».

Совершая преступление, Сельма приносила себя в жертву сыну. Герой «Змея», регулярно преступая нравственный закон («не убий!»), невольно приносит в жертву собственного ребенка, хотя и оправдывает свою деятельность заботой о нем. Смерть Сельмы искупала ее вину за содеянное убийство, за лишение жизни другого и, следовательно, не давала, по словам Шекспира, «грехам отцов пасть на детей». Ведь борьба за жизнь одного не может быть оправдана смертью (тем более — насильственной) другого, как это происходит в «Змее». Тут шекспировское предупреждение уже неизбежно.

Мурадов сопровождает сцену экзекуции предсмертным монологом казнимого, потоком сознания, состоящим из обрывков воспоминаний о жизни, детстве, море… И демонстрирует то, что происходит уже с мертвым телом: как его уносят на носилках, погружают в кузов грузовика (пятками в объектив камеры) и увозят в неизвестном направлении.

И монтирует эти планы с возвращением главного героя в родной дом.

А финальные титры возникают на фоне ночной дороги, по которой только что проехал тот самый грузовик…

Но базовое различие между двумя героями в том, что обреченная на гибель Сельма все же в состоянии осознать цену собственной жизни и смерти. А палач Мурадова, сохранив благообразный человеческий облик и явное психическое здоровье (!), не улавливает причинно-следственных связей и не задумывается о том, что лампадка-то на кухне упорно гаснет неспроста — добавляешь ты в нее масло или нет.

После экзекуции он опрокидывает положенный ему стакан водки. Покидая тюремную территорию, с явной жалостью в глазах смотрит на группу заключенных, вяло марширующих вдоль улицы. По приходе домой его охватывает — не экзистенциальная ли? — тошнота. Но и она отражается лишь на физическом самочувствии героя. Перед сном он составляет заявление и просит начальство… нет, совсем не об отставке, а о том, чтобы на время отпуска по лечению сына за ним сохранили его должность. Чтобы достигнуть окончательного опустошения, персонажу Мурадова, целиком и полностью зависящему от бескомпромиссной системы, остается изжить последние, уже не совсем человеческие рефлексы. Похоже, у него самоощущение жертвы (болезнь сына!), и официальная должность палача не в силах компенсировать его комплекс.

Наверное, режиссерский отказ от трактовки экранных событий должен быть понят как авторская позиция. Как передача права суждения и оценки зрителю. Но ведь любая интерпретация, по словам Сьюзен Зонтаг, — «это месть интеллекта искусству». А месть небеспричинна. Искусство всегда бьет первым. Ударные эпизоды «Змея», такие как экзекуция и манипуляции с телом казненного, не причиняют никакой боли.

«В 90-е годы в России… очень быстро происходило освоение мира анестезии — мира без боли. При этом в конце 90-х — я вижу это по западной литературе — начинается тоска по страданию. Оказывается, что только боль способна наделить существование неким смыслом»1.

Для нас, выработавших иммунитет к ужасающей реальности (а не только к фильмам ужасов, как это произошло в Штатах), ядовитое действие «Змея», исключающее, между прочим, какое-либо противоядие, какой-либо выход, не представляет никакой угрозы. Фильм абсолютно безопасен, а это свидетельствует о том, что мы воспринимаем картину Мурадова совершенно так же, как ее персонажи — окружающую их реальность. Как норму. Автор «Змея» знает о своих героях ровно столько, сколько каждый из них знает о самом себе. Во всяком случае, не больше. Подлинный ужас фильма в том, что Змей, который завелся в этом аду, пугает слишком предсказуемо, чтобы наконец-то заставить нас покинуть его территории.

Евгений Гусятинский

С сайта "Культура-портал"
Выпускник Высших режиссерских курсов режиссеров Алексей Мурадов вместе со сценаристом Юрием Солодов и прекрасным оператором Робертом Филатовым именно на такого профи-палача направили свой взор. Они сняли фильм "Змей", казалось бы, вопреки тому, что диктовал им материал, исполненный жестокости и крови. Жизнь героев "Змея" буднична, монотонна: день да ночь - сутки прочь. Встает хозяин дома, когда только начинает светать. Мрачный, недобрый, выясняет отношения с женой, выносит мусор, бросает какие-то слова соседям. Меняется только тогда, когда раздается голос сына: теплые, живые нотки, улыбка. Зрители видят ребенка, маленького калеку с парализованными ногами. Потом к отцу возвращается та же хмурая замкнутость, жесткое, непроницаемое выражение лица. На работе он так же отстранен от всего и всех, получая оружие, стреляя в приговоренного, сдавая оружие. Что делать, если его работа - убийство?

И работает он с отчаянной, какой-то неподвижной решимостью. Но за каждым внешне буднично запечатленным моментом его рабочего дня, домашних забот постепенно открывается то, ради чего "майор из подразделения МВД" вбивает клин между собой и миром.

Картина снята подчеркнуто прозаично, скупо и сдержанно. Маленький военный поселок, хрущевки с давно облупившимися стенами. Грязные, пыльные пустыри. Редкие чахлые деревья. Ни единой радужной краски, яркого пятна, которые бы вдруг вспыхнули на этом унылом, полуметровом пространстве. Таких красок нет и не может быть в жизни, которую здесь ведут немногочисленные обитатели. Не только майор МВД Виктор (Виктор Соловьев) и его жена, бывшая учительница Лена (Надежда Озерова), но и остальные, среди них, естественно, бомжи, беспризорники, женщины, мужчины, дети из ободранных малоэтажек. И все это - наша общая жизнь, механический, обездушенный мир, в котором почти естественной оказывается сама процедура расстрела. Холодом веет от долгих, серых, бесконечных коридоров, по которым волокут осужденного на смерть к месту казни, от лиц конвоиров, лишенных какого бы то ни было выражения. Весь огромный монолог приговоренного, звучащий на протяжении его последнего пути, - сбивчивая, малопонятная скороговорка заики, пытающегося оправдаться, как это ни нелепо, ни бессмысленно. Лицо говорящего не дано увидеть крупным планом, видна только маленькая скорчившаяся фигурка - уже не человека. Впрочем, нет, человека, осознающего в последний момент с предельной ясностью, что он никому не нужен и его уход в мир иной вряд ли будет замечен. Это перекликается и откликается в одном из кадров, когда наконец-то крупно сняты ступни расстрелянного. Последняя деталь. Финал пути, который уже исчезает, запорошенный серой поселковой пылью. А исполнитель идет получать деньги: за всякий труд положено платить.

Картина "Змей" снята учеником Алексея Германа и Светланы Кармалиты. Более всего этот фильм корреспондируется с их последней работой "Хрусталев, машину!", с мыслью о моральном бессилии, от которого прямая дорога к войне против вся и всех.

Имеет ли право некий заурядный майор отправлять себе подобных в последний трагический вояж? Ответ, лежащий на поверхности: не он, так кто-то другой привел бы приговор в исполнение. Герой "Змея" идет на это ради своего больного сына. С его нищенской зарплаты, притом что жена сидит дома, ухаживая за сыном, вряд ли возможно скопить деньги на операцию, которая избавит мальчика от участи калеки. Майор вообще, видимо, не так давно занял свою жутковатую должность: нынче расстрелянный - только пятый на его счету. Ночью, перед сном, Виктор старательно пишет заявление начальству с просьбой о продлении работы. А дальше чисто германовская деталь: профессиональный расстрельщик просит жену проверить заявление на предмет исправления грамматических ошибок.

Раз уж имя Германа вновь возникло, то как не сказать, что аура учителя, этой мощной, максимально одаренной личности, все же излишне захватывает ученика, иногда почти не оставляя пространства для собственного киноязыка. Конечно, Мурадову было непросто вырваться из-под влияния Германа, который наверняка в глазах дебютанта - абсолют в профессии. И все же порой ученичество Мурадова утомляет.

Тем более он умеет мыслить и неподражательно, в этом убеждает то, как режиссер реализует один из основных мотивов "Змея", в общем, далекий от этических проблем, занимающих Алексея Германа. Мурадов, особенно ближе к финалу, все больше обращает фильм к больной, волнующей его теме: стертости границ между добром и злом. Уже упоминалось, что проще и легче всего осудить майора. Разве он того не заслуживает - и выбранным им жестоким способом зарабатывать на жизнь, и системой взаимоотношений с миром, и бушующей в нем невероятной агрессией, которая постоянно ищет выхода и взрывается, извергая лаву, подобно сицилийской Этне? В драке с отцом мальчишки, обидевшего сына Виктора, майор теряет власть над собой, и кажется, вот-вот убьет человека. Достаточно вспомнить, как швырнули на землю мальчика-инвалида и его коляску сверстники, причем сразу после того, как Виктор подарил этой же ребятне радость запуска бумажного змея. Майор не станет размышлять о природе их поступка. Размышление не его сфера. Важен сам факт, утверждающий его в том, что жестокость можно попрать только еще большей жестокостью. Он и расстреливает людей просто, не задумываясь о том, что вершит в эти минуты. Все мысли о том, что скоро еще какая-то сумма будет отложена на лечение. Такими людей делает жизнь.

Фильм Алексея Мурадова выделяется среди новых картин. Нынешние кинематографисты, натренированные диким капитализмом последних лет, уходят от желания вести со зрителями духовный диалог. Неистово спешащие, они торопятся разоблачить или воспеть очередную брателлу, поплакать горючими слезами над судьбой добродетельной путаны...

В первой большой картине А.Мурадова, конечно, есть заметные огрехи, характерные для дебюта. Но было бы наивно сразу ждать совершенного произведения от автора и его товарищей, всерьез взявшихся за бередящий душу и разум материал.

edu.vgik.info/sections/filmoteka/index.php?sec=movies&act=view&id=15820

дополнительная информация >>

Если Вы располагаете дополнительной информацией, то, пожалуйста, напишите письмо по этому адресу или оставьте сообщение для администрации сайта в гостевой книге.
Будем очень признательны за помощь.

обсуждение >>

№ 1
живоглядова екатерина (екатеринбург)   18.12.2008 - 21:35
очень сложный, я бы даже сказала тяжелый, фильм. всем рекомендую посмотреть. читать далее>>

Змей (2002): пресс-центр >>

Кино-Театр.ру Фейсбук
Кино-Театр.ру Вконтакте
Кино-Театр.ру Одноклассники