Кино-Театр.ру
МЕНЮ
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру

Рецензии на спектакли >>

С недоверием отношусь ко всякого рода разговорам на тему о тотальной бездуховности «нынешних» – в противовес столь же тотальной духовности «прежних». В том числе – по отношению к актерской братии. Можно, конечно, предположить, что мне так везет, и все «бездуховные» обходят меня стороной, – но вряд ли. И все те молодые, начинающие, открывающие профессию для себя и себя в ней, с кем довелось быть знакомым, – чудесно радуют и истовостью, и искренностью, и первозданностью. Актриса Анастасия Сафронова – из их числа.

«Чеховская актриса» Анастасия Сафронова в беседе с Юрием Фридштейном
- Настя, для начала, расскажите свою «предысторию» – до того момента, как вы стали «чеховской актрисой». Ведь, сколько я понимаю, две эти роли – Сони и Вари – ваши первые…
- Я этим горжусь. Ну что… В детстве от всякого лицедейства я была абсолютно далека, и «классическая схема», с непременным чтением стихов на табуреточке, ко мне никак не относится. Я была ужасно застенчива, о том, чтобы «выйти на публику», и речи не могло быть. В любом обществе впадала в состояние комы, старалась забиться в самый дальний угол, чтобы никто, никогда, ни за что… И так было всегда, пока однажды подруга ни привела меня на спектакль Владимира Наумовича Левертова «Чудесный сплав». Спектакль студенческий, гитисовский, а я была где-то в последних классах школы, лет, стало быть, шестнадцать.

- Классическая советская пьеса, Киршон. И так она вас «шибанула»?
- Не сама пьеса, а то, что они там делали. Я сразу поняла, что именно этого мне и надо. Более того, я помню, в одной из главных ролей была девочка, которая играла ужасно, и мне казалось, что это так всем очевидно, и тогда я еще подумала, что ни за что в таком положении не окажусь.

- Все так сразу и решилось?
- Да, вот так сразу. Я помню, что, придя домой, позвонила своей подруге и сказала, что «выбор сделан». Дома мое решение встречено было с яростным сопротивлением.

- А «дом» к театру никак не относится?
- Наоборот. Мама когда-то училась на актрису, потом на режиссера… Где, когда – не знаю, это у нас тема закрытая и запретная. Единственное: эти опыты оставили в ней категорическое неприятие, и мне она заявила: не смей даже об этом думать… Я замкнулась…

- Но про себя лелеяли…
- Мы жили тогда на Арбате, в Сивцевом Вражке. И вот однажды, проходя мимо Театра Вахтангова, я прочитала объявления, кто требуется: монтировщики, уборщица… Я зашла и, жутко стесняясь, попросилась в уборщицы. Меня взяли, и я очень судьбе за это благодарна. Иначе так бы и осталась обычная для абитуриенток «девчачья эйфория».

- То есть, вы увидели «изнанку» и она вас не отвратила…
- Нисколько. Я проработала два сезона, и желание оказаться в театре не только не пропало, – стало еще сильнее. У меня была возможность посидеть у разных режиссеров на репетициях, пересмотреть все спектакли …

- А можете сформулировать кратко: что же вас в театре так пленило? Так прочно и неотступно? Вопрос, конечно, дурацкий, поскольку есть масса вещей, заведомо неформулируемых…
- Я попробую. Возможно, это способ преодоления чего-то в самой себе: неуверенности характера, привычек, застенчивости, недовольства собой… Хотя, когда начинаешь все это называть словами, - выходит так банально …

- Вы там становитесь другой – или остаетесь собой, избавляясь от того, что вам кажется «недостатками»?
- Я думаю, мне интересно открывать в себе что-то, мне в жизни не свойственное. Вот Варя в «Вишневом саде» - это абсолютно я в жизни, с таким железным характером, постоянно саму себя контролирующая, закрытая… Варя мне легче далась, не надо было себя так ломать. С Соней оказалось сложнее, жуткие на самом деле были муки, я себя давно такой не знала…

- Какой такой?
- После того, как мы сыграли спектакль в Мелихово, я была в невероятном смятении… Возвращалась домой и думала: что же делать? Как? И я нашла – может, кто-то и подсказал, но я это сформулировала: какая должна быть Соня, ее суть: солнечный человек.

- Солнечный человек – значит, счастливый? Который людям в радость? От которого окружающим не трудно, тепло, нежно?
- Возможно, не трудно. Возможно, тепло. Солнечный – это для меня внутренняя гармония. Цельность. С самой собой в ладах. Соня приводит в строй все остальное. Всем от нее хорошо, успокоить может одним взглядом. Ее трудно обидеть. Она защищена – своей гармонией. Но я так не уверена в себе, в том, что получилось из всех этих моих «теорий». Я человек очень рефлексирующий, очень в себе сомневающийся …

- То есть, вы никак не Соня…
- Я очень завидую уверенным в себе. Знаете, как говорят, что актер – актриса - должен быть немножко глупым… И тогда из него можно спокойно что-то «лепить»..

- Мне кажется, это неправда. Актрисы, с которыми мне довелось быть знакомым, еще как умные. Не только в жизни, но и на сцене. Это обстоятельство никак не мешает им в спонтанности чувств. Пушкинская «формула» о том, что «поэзия должна быть глуповата», от великого его лукавства происходит. Если человек умен, вряд ли это может быть во вред любой профессии. Так что, это вранье, не верьте. Ума – не пугайтесь. Ведь на сцену вы сами идете, без «умного» режиссера, и если вы дура, то дурой и будете, выполняющей режиссерские руководящие указания. Но прошу прощения - я вас все время перебиваю и мешаю.
- Нет, нет, напротив, помогаете. Я хотела сказать, что когда меня хвалят, я не начинаю прыгать от счастья, а начинаю думать: почему? Как это получилось – то, за что хвалят? Такой постоянный самоанализ…

- Так ведь каждый раз все приходится начинать с самого начала, с нуля.
- И это для меня тоже очень привлекательно: в актерской профессии нет монотонности. Во всяком случае, пока я ее не ощутила. И пока я не знаю, что могло бы случиться, что бы меня от этой профессии отвратило. Муж мне постоянно говорит, что, когда я репетирую, – то меня вообще нет.

- Муж не по актерской части?
- Еще как по актерской. Мой однокурсник, Костя Днепровский. Наш худрук, Борис Афанасьевич Морозов взял его к себе в Театр Армии. На самом-то деле, когда он репетирует, то все то же самое, просто ему на это лучше не указывать. И муки те же, и сомнения вечные…

- А чего же вас корит?
- После «Вишневого сада» жутко меня критиковал, зажимы, внешность. На «Дядю Ваню» позвала с трепетом, но куда деваться… А он мне до этого всегда повторял, чтобы я и не думала о продолжении профессиональной жизни, что про «настоящий» театр я ничего не понимаю и не знаю, как это сложно… Так вот, когда после «Дяди Вани», мы приехали домой, он произнес: «Вот что я хочу тебе сказать…» Я внутренне настроилась на оборону. Он продолжает: «Раньше я думал, что в нашей семье только один актер». Было и жестоко, и неожиданно – такое услышать.

- Сформулировал, хотя и жестоко, но очень серьезно. Не сразу, не впопыхах, подумал… Наверное, пора рассказать историю вашего знакомства с Виктором Владимировичем Гульченко и тем самым вхождения в его Международную Чеховскую лабораторию.
- К Гульченко меня привела моя однокурсница Юля Дмитриева – та, что в «Вишневом саде» играла Дуняшу. Позвонила как-то, спросила, не хочу ли я… Я сказала: не просто хочу, а жажду!!! И с трепетом отправилась на первую встречу. Знаете, он так внимательно меня разглядывал… Потом только я узнала, что была уже третьей претенденткой на эту роль. Очень подробно рассказал о себе, о Чеховской лаборатории, о том, чем она занимается… А на следующий день начались репетиции. Сначала индивидуальные – меня надо было ввести в контекст уже сделанного – потом начались встречи с партнерами. Специфика репетиционного способа Гульченко еще в том, что он не репетирует «подряд». Со мной, к примеру, начал с финала. То есть, вне последовательного, постепенного развития роли, которому нас учили в ГИТИСе, надо было с ходу «впрыгивать» в то состояние, которое было у моей героини то в четвертом чеховском акте, то во втором…Своеобразная такая школа – уже не школьная, а «взрослая». И не получалось поначалу – ни-че-го. Все студенческие «наработки» - не работали. А Гульченко все присматривался, в какой-то момент мне даже сообщили, что на Варю будет пробоваться еще одна артистка…

- Даже так? Жестоко…
- Было чувство страшной обиды. Пришла другая артистка, Даша Мищенко, в итоге она потом играла Аню, а Варя все же осталась за мной. А когда «Вишневый сад» уже игрался, начались разговоры про роль Сони.

- Когда Гульченко рассказывает – он убедителен?
- Абсолютно! Все настолько складывается, все переплетения этих отношений, все эти истории, ни один персонаж, ни одна фраза не остается «холостой», вне общего контекста. Для меня, по крайней мере на сегодняшний день, единственно возможная жизнь этих персонажей – только такая.

- Я знаю, что «Вишневый сад» репетировался довольно долго. А как было с «Дядей Ваней»?
- В первый раз Виктор Владимирович собрал нас в октябре прошлого года, было, наверное, три репетиции. Потом – перерыв. Потом мы ездили с «Вишневым садом» в Тегеран, и репетиции «Дяди Вани» возобновились где-то в конце февраля. Конечно, забыли весь разбор, пришлось начинать все с начала. Помню, никак не складывалась наша ночная сцена с Леной (Елена Стародуб, исполнительница роли Елены Андреевны). Не идет – и все! Я та же Варя, пришедшая сюда из другого спектакля. И мне казалось даже: почему бы и нет… А Лена настаивала: ты увязнешь в этом образе навсегда! И знаете, что она заставляла меня делать? Произносить монолог, прыгая на одной ножке. Чтобы про текст не думала. Вот как!

- Она так чувствует профессию?
- Да! Мне вообще кажется, что ей обязательно нужно преподавать. Она индивидуальный подход знает, знает как помочь не вообще, а конкретному человеку в конкретной ситуации. Гульченко что-то предлагает – дальше сидит и смотрит. А Лена начинает фонтанировать: что если так! или – вот так! Причем, каждый вариант не «просто так» – но мотивирован тем, что в этот момент с ее героиней происходит!

- Вот вы сами и ответили на собственные сомнения относительно умных артисток. Она-таки умная – но от этого разве менее спонтанная, или менее чувственная, или более предсказуемая!.. Мне хочется спросить вас немножко про другое. А как вы вообще ощущаете чеховский мир? Эту среду? Что они для вас?
- Почему-то в голову пришли сейчас: Ремарк, Хемингуэй… «Потерянное поколение»… Не совсем то. Мне кажется, такие люди, как чеховские, есть всегда. И будут всегда, в любые времена. Они живут, словно… (задумывается надолго) на острове: все, что происходит вне их… можно сказать, мира, или замкнутого пространства, их словно и не касается.

- Отгородились – или жизнь «выгородила»? Разные вещи: уйти от жизни сознательно – или быть выброшенными помимо воли.
- Они – мне кажется – отгородились. Сами.

- То есть, в Москву не едем, оттого, что не хотим?
- Оттого, что не можем. Не получится.

- И дядя Ваня – никакой не Шопенгауэр и не Достоевский?
- Нет. Он просто… дядя Ваня. И все. И Астров тоже.

- Астров тоже? А как же все то, что он делает? Реально делает?
- А он тоже все про себя знает. Все что он делает, все его попытки вырваться, - такое, как мне кажется, самовнушение, уговоры самого себя, искусственное создавание ситуаций, в которых что-то могло бы измениться…

- Соня тоже такая – обреченная?
- Именно что – обреченная. Но она так к этой жизни привыкла – с самого детства… И другой она не знает. То есть, знает, конечно, что где-то там, что-то есть и иное, но лучше, чтобы это – неведомое – нас, здесь, не касалось. И гармония ее – от этого ощущения. Смотрите: живет себе барышня, у нее есть все, что барышне требуется, даже объект ее чувств – в виде Астрова. И события пьесы кажутся в этой ее размеренно-гармоничной жизни, где все так устроено, – придуманными, чуть ли не искусственными. А вот все то, что было до, и все то, что будет после, - вот это реально, и это есть естественное течение ее жизни. Хотя Соня в пьесе – единственная, кто с этими обстоятельствами… правильно справляется. Можно ведь впасть в истерику, либо в полную мизантропию, - а Соня она такой… собиратель. Ей очень хочется, чтобы то, что есть, не сломалось. Не нарушилось. Не распалось. Соня на самом деле очень умная. Все понимает.

- И ведет себя очень разумно? Здраво?
- Здраво, да, – за исключением последнего монолога.

- А в нем – разве не здраво? По-моему, он – квинтэссенция здравости. А вы ее последний монолог – как ощущаете?
- Наверное, я сейчас буду противоречить сама себе, ведь я назвала Соню человеком гармоничным. Слово, может быть, не совсем точное. Скорее, это умение принимать обстоятельства такими, каковы они есть. Стоицизм. Трезвость. Но всему есть предел. Любой трезвости, любой здравости, любой мудрости. Предел, за которым – сбой, взрыв. И я теперь не представляю себе иного финала, как тот, что играется в нашем спектакле.

- Когда-нибудь думали: а что с Соней дальше? После пьесы? Ведь пережитое – ужас! Какая уж тут гармония?
- Умение адекватно принимать происходящее – это умение все укладывать в некую систему. Некое здание. Здание Сони разрушено. Вместо системы – пустота. Механическое воспроизведение того, что раньше было естеством. В финале – круг ее жизни становится еще уже, совсем никакой. Ни отец с мачехой никогда больше не приедут, ни Астров. Те, кто остались жить в этом доме, - словно Фирс, заколоченный и забытый…

- Меня совершенно потрясло, как в финале дядя Ваня произносит свой текст, прощальный: в продолжение записывания про крупу и подсолнечное масло. Все подряд…
- В этот момент в «солнечной» Соне – ни жалости к дяде Ване, ни благости. Ничего, кроме какой-то беспомощной обиды…

- За него или за себя?
- За себя. Ее альтруизм, ее бескорыстная любовь, ее привязанность – все исчерпано. Потому что она – живая! Наступает момент, когда даже самый бескорыстно альтруистичный человек, такой, как Соня, вспоминает про самого себя. Про собственную жизнь. Оттого этот ее вопль в финале – словно сигнал подает: а как же я? Про меня – забыли?..

- Вопль про себя? Из заколоченного опустелого дома еще кто-то кричит?
- Это такое сконцентрированное, гипертрофированное отчаяние – так мне кажется. Я поняла все это, когда вдруг словно впервые расслышала фразу дяди Вани: «Если бы ты знала, как мне тяжело»… Опять – только про себя? А мне? Мне – легко?!!!

- Бунт? Беспомощный ужас? Осознание?
- Агония. Последнее, что могло изменить ее жизнь, случилось и прошло. Дальше не будет ничего и никогда. Все ровненько-ровненько-ровненько, пока не наступит финал. Она умрет, как любой человек, в свой черед – но на самом деле это она сейчас умерла. Так я это ощущаю. Чеховская Соня в чем-то похожа на Сонечку Мармеладову Достоевского. Обе – жертвенные, хорошие, нежные, про всех думают, обо всех заботятся, - только до них самих никому дела нет. К жертвенности окружающие привыкают – не задумываясь, что там ведь тоже живой человек, и кому-то про него тоже думать надо. И он этого тоже ждет…

- Как же вы эту свою чудесную девочку чувствуете! Словно за нее сражаетесь. Кажется даже, что чуть ли не мстите запоздало… Вам ведь на самом деле очень повезло с вашим актерским началом… А чего хочется дальше?
- Хочется поступить в нормальный театр… Хочется попробовать и гротеск, и комедию в чистом виде, и что-то современное. И знаете, чего еще хочется? Не разочароваться.

Кино-Театр.ру Фейсбук
Кино-Театр.ру Вконтакте
Кино-Театр.ру Одноклассники

МирТесен

Афиша кино >>

комедия, криминальный фильм
Россия, 2019
приключения, фэнтези
США, 2019
комедия
Бельгия, Люксембург, Франция, 2019
драма, криминальный фильм, мелодрама
Китай, 2019
комедия, нуар (черный фильм), эротика
Финляндия, Латвия, 2019
боевик, драма, мистика, приключения, триллер
Великобритания, США, 2019
детский фильм, приключения, семейное кино, фильм о животных
Китай, Новая Зеландия, 2019
детский фильм, комедия, приключения, семейное кино
Пакистан, 2018
детский фильм, приключения
Канада, США, 2019
все фильмы в прокате >>
Кино-театр.ру на Яндекс.Дзен