Кино-Театр.ру
МЕНЮ
Кино-Театр.ру
Кино-Театр.ру
Убедительная просьба подписываться благозвучными именами и отправлять содержательные сообщения, которые будет интересно читать другим посетителям.
Пожалуйста, соблюдайте правила нашего форума
  • запрещено обсуждение политики, классовых, религиозных и национальных вопросов;
  • запрещено обсуждение личной жизни публичных людей;
  • запрещено использование в сообщениях нецензурных слов, брани, выражений, оскорбительных для других посетителей;
  • запрещена публикация сообщений, содержащих ссылки на "пиратский" контент (фильмы, музыка и т.п.);
  • запрещено отправлять сообщения под разными именами с одного компьютера;
  • запрещено обсуждение действий модераторов;
  • запрещено повторять удаленные сообщения.

Войти через Facebook     Войти через Вконтакте     Войти через Mail.ru



Ж
К
П
З
цит
url
e-mail
спойлер


1 2 3 4 >

49
Белогорец. (Белогорск)    16.12.2018 - 01:47
Коммуналка,это нехорошая квартира.В том смысле,что нехорошая квартира тоже была коммунальной.
48
Фиолет (Москва)    16.12.2018 - 00:28
В фильме Алексея Германа "Хрусталев, машину!" (1998) семью арестованного генерала переселяют в переполненную коммуналку из огромной, но тоже весьма перенаселенной различными персонажами, отдельной квартиры. Мне кажется, что очень точно удалось выразить атмосферу этого бытия писательнице Татьяне Толстой в очерке, посвященном этой картине, "Пар в коридорах: бесконечная жалость (Неевклидово кино - 2)":

...Именно это зритель и видит на экране: миллионы явлений, происходящих в одном месте, не накладываясь одно на другое. В одном месте или в одно время: это одно и то же. Время становится местом, а место – временем: Россия, точка на краю марта 1953 года. «Где», «когда» и «что» сливаются. Точка есть сумма всех точек; квартира есть сумма всех квартир. Квартира – это клиника, улица – это тюрьма. Все персонажи живут одновременно на одном и том же лобачевском пространстве; кукарекая и плюясь, они проходят друг сквозь друга по эшеровским маршрутам: идешь вверх, а приходишь вниз. Суммируемые обитатели квартиро-коридоро-чуланов находятся в броуновском движении; камера то кидается в погоню за ними, то останавливается и фиксирует обрывочное брожение персонажей. Бывает похоже, что смотришь в окуляр микроскопа, – на пробирном стекле короткими перебежками, ломаными зигзагами без видимой цели мечутся инфузории, или палочки, или вирусы, или братья по разуму, – зависит от разрешения оптики, или от вашего на то решения. Проскользит боком – и встанет, а потом раз! – и размножится, а не то хап! – и съест другого. А еще они вдруг начинают по очереди заглядывать в окуляр, прямо на нас, с той стороны ушедшего времени. Правда, без особого любопытства, да ведь им ничего не видно: это же глаз, то есть коридор, труба. Посмотрят – и отвалятся, и снова мучают, лезут, копошатся, плюют, терзают, бормочут, поят собаку коньяком. Там много и растерянно чувствуют, много кричат и плачут, но утереть слезы некому, и ангелам там места нет: забреди хоть один, его затоптали бы в толчее. Или надели бы ему таз с бельем на голову. Сам Герман говорит, что это его сны. Нет, это не сны. Сны мы видели. Это другое. Но что?...
47
Фиолет (Москва)    16.12.2018 - 00:13
"Двадцать дней без войны" (1976) -коммунальное житье в эвакуации, когда приезд любого фронтовика становился ярким, долгожданным, центральным событием для тех, кто ловил любую возможность получить хоть какую-то малейшую обнадеживающую весточку от своих родных, воюющих на фронте.

"Мой друг, Иван Лапшин" (1984). Если бы Алексей Герман не решил придумать специально для Александра Филиппенко роль Занадворова, отца мальчика, от лица которого ведется рассказ, то не было бы этого замечательного "коммунального" мужского братства, обосновавшегося в квартире Патрикеевны, которые свято верили в то, что они смогут несмотря ни на что "вычистить землю и посадить сад", когда вокруг была только разруха, нищета, бандитизм и жестокость.
46
Фиолет (Москва)    15.12.2018 - 23:43
В 1927 году Борис Лавренёв написал повесть "Седьмой спутник" о бывшем генерале царской армии, профессоре Военно-юридической академии Евгении Павловиче Адамове, который был арестован осенью 1918 года вовремя красного террора после убийства Урицкого. Поскольку будучи прокурором в 1905 году, он отказался от обвинительного приговора революционным матросам, его освобождают из тюрьмы. Но оказывается, что пока он был в заключении, его квартиру заняли переселенцы из подвала. Проскитавшись весь день по Петрограду, он возвращается в тюрьму, где комендант устраивает его на должность прачки. В дальнейшем его призывают служить новой республике, расследуя дело об убийстве членов продотряда. После боя он попадает в плен к белым, которые его расстреляли.

Повесть Лавренёва была экранизирована три раза: в 1928 году (режиссер Владимир Касьянов) - фильм не сохранился, в 1962 году с Юрием Кольцовым в главной роли (режиссер Виктор Турбин) и в 1967 году совместная работа Григория Аронова и Алексея Германа, в главной роли - Андрей Попов.

[из повести Бориса Лавренёва "Седьмой спутник" >>]На первый короткий звонок из квартиры никто не отозвался. Евгений Павлович подождал и позвонил продолжительнее. Минуту спустя за дверьми застучали мелкие, но быстрые и крепкие шаги, совсем непохожие на унылое шарканье Пелиньки.
Дверь открылась. Загораживая ее, на пороге стала краснощекая, сбитая молодая женщина в пязаной верблюжьей кофточке.
— Вам кого нужно? — спросила она не враждебно, но настороженно.
Евгений Павлович нерешительно поднес пальцы к козырьку фуражки.
— Мне — никого… Я домой пришел, то есть к себе, — сказал он, путаясь в словах, не сводя глаз с овальной родинки у левой скулы женщины.
Глаза женщины раскрылись шире. Видимо, она растерялась. Стоящий перед ней малорослый человек в генеральской шинели, с нахлобученной на уши фуражкой и остренькой щеточкой-бородкой не походил на преступника или авантюриста, но то, что он говорил, казалось женщине странным и пугающим. Она тревожно оглянулась назад, в темноту квартирного коридора.
— Как к себе? Вы, верно, этажом ошиблись? Тут мы живем.
— Нет, я не ошибся, — возразил Евгений Павлович и показал на привинченную к двери медную дощечку. Ее еще не сняли, и на ее позеленелой поверхности чернела надпись: “Евгений Павлович Адамов”.
— Я и есть Адамов, — сказал генерал, — так что ошибки не может быть.
— Ничего не понимаю, — сказала женщина и вдруг, догадавшись, всплеснула крепкими и пухлыми руками. — Ах, так это вы!…
Она вылилась в сконфуженную и потерянную улыбку.
— Вы, значит, и есть тот самый генерал, который… — Она не договорила и каким-то смятым голосом сказала: — Так вам нужно будет поговорить с председателем домкомбеда. Ведь вашу квартиру заняли.
— Да, я слышал об этом, — ответил Евгений Павлович, вертя пуговицу шинели. — Но как же это?… Я не понимаю… Ведь я же должен где-нибудь жить?
— Так видите ли… в домкомбеде, собственно, думали, что вы… — Женщина запнулась и тревожно покраснела. — Впрочем, правда, я не сумею вам объяснить всего. Вы в самом деле лучше поговорите с председателем.
— Хорошо, я пойду к нему, — ответил генерал и повернулся, чтобы спуститься вниз: квартира председателя домкомбеда находилась в прежнее время на втором дворе.
— Так куда же вы идете? — спросила женщина. — Домкомбед живет теперь тут же, в этой квартире. Он переехал вместе с нами. Вы заходите, он как раз сейчас дома, — сказала она, отступая вглубь и пропуская Евгения Павловича в переднюю.
— Идите прямо. Расположение знаете? Домкомбед в бывшем кабинете и столовой поместился, — обронила женщина и покачала головой с соболезнующим лукавством.
“Вот так штука!” — говорила вся ее фигура.
Евгений Павлович неуверенно и на цыпочках прошел по тому самому коридору, по которому много лет ходил полным хозяином, и постучал в филенку своего кабинета.
— Ну, входите, — донесся до него голос.
Евгений Павлович вошел.
Первое, что бросилось ему в глаза, были подошвы сапог, задранных на обочину дивана. На середине каждой подошвы была круглая дырка. Подошвы медленно шевелились, шлепая одна о другую краями. К сапогам были прикреплены ноги, к ногам туловище, к туловищу голова. Во рту головы дымилась папироса. Сквозь дым лежащий на диване не видел вошедшего и, не меняя позы, лениво спросил:
— Ну, кто? Что надо?
— Это я, — робко сказал генерал, — я, Евгений Павлович.
Подошвы вскинулись в воздух. Лежавший вскочил и несколько секунд молча и в полном остолбенении смотрел на генерала.
— Вы?… Вы?… Вы?… — наконец троекратно повторил он таким тоном, словно хотел сказать: “Сгинь, сгинь, рассыпься!”
— Да… Меня выпустили, — несмело промямлил Евгений Павлович так, будто он совершил какой-то непристойный поступок и извинялся за него.
Председатель домкомбеда искоса посмотрел на генерала и подметил его странную растерянность и удрученный вид. Это придало председателю домкомбеда смелости; он выпрямился и стал официально ледяным.
— Вижу, — сказал он сурово, как имеющий власть. — Имеете до меня какое-нибудь дело?
Евгений Павлович подался вперед. Бородка его вздрогнула.
— Какое же дело? Я просто домой пришел. Вы меня извините, — продолжал он нервно и взмахнул руками, — я не могу понять. Как же это так? Моя квартира и… наконец…
Генерал путался в словах, и по мере этой путаницы лицо председателя домкомбеда принимало вес более ледяной оттенок.
— Простите, гражданин Адамов, — перебил он, — тут и понимать нечего. Вашей квартиры больше нет. Существует комнатная коммуна номер семь. Вас считали умершим, и квартира ваша занята под трудящееся население. Утверждено протоколом домкомбеда и перерешено быть не может. То, что вы живы, — это недоразумение.
— То есть как же? Это же юридический нонсенс, — ослабев, выдохнул с натугой Евгений Павлович.
Собеседник дрыгнул ногой и нахмурился.
— Прошу не употреблять старорежимных слов… Даже если вы живы, нам это ни к чему. Все равно квартиру вашу заняли бы, потому что вы — нетрудовой элемент и ваше имущество подлежит отобранию для справедливого разделения между беднейшим населением.
Председатель домкомбеда с каждым словом набирался апломба и с особым наслаждением произносил заученные слова. В прошлом он был конторщиком у нотариуса и славился в доме как существо сварливое и нечистое на руку. Он, мгновенно оправившись от первого смущения, учел подавленную психику генерала и решил действовать напролом отчаянной наглостью.
— Но, позвольте… — возразил Евгений Павлович, теряя последнюю почву под ногами, — допустим, квартира и имущество подлежат конфискации. Но ведь я освобожден, — следовательно, тем самым оправдан и имею право жить где-нибудь. И потом здесь находятся вещи, которые у меня никто не имеет права отобрать… Мои документы… Письма… Бумаги…
— Частная собственность отменена, — твердо возразил председатель дом комбеда.
— Извините, я сам юрист, — вспыхнув, сказал Евгений Павлович, — я тоже понимаю толк в законах. Можно конфисковать материальные ценности, но не предметы, имеющие ценность только для владельца и ценность не реальную, не денежную, а моральную. Никто не смеет отнять у меня воспоминания.
Собеседник отвернулся к окну. Он чувствовал, что положение начинает становиться опасным и неловким.
— Видите, гражданин генерал, — сказал он несколько мягче, — ничего этого не осталось. Вы тоже войдите в паше положение. Ведь вас же, говорю, в доме покойником считали. Ну, значит, когда заняли вашу квартиру, я приказал все бумаги пожечь, чтоб попусту не валялись…
Он оглянулся на странный звук и, оглянувшись, увидел, что генерал широко открытым ртом, захлебываясь, хватает воздух. Вслед за тем он, сломавшись, ссунулся в кресло и заплакал.
Домкомбедовец шагнул к генералу, остановился, беспомощно поглядел по сторонам и бросился в столовую. Минуту спустя он выскочил со стаканом воды и, приподняв голову Евгения Павловича, стал поить его, как ребенка. Евгений Павлович захлебнулся, закашлялся и затих.
Домкомбедовец опять вышел в столовую. Дверь за ним осталась притворенной неплотно. Евгений Павлович услышал за ней тихий разговор. Говорили два голоса: мужской и женский. Очевидно, домкомбедовец разговаривал с женой.
— Жалко, — сказал голос женщины, — он ведь старый.
— Тебе всех жалко, — ответил мужской, — что ж, ворочаться в старую квартиру, а ему эту отдать? Нал о его сплавить как-нибудь. Сама знаешь, вещи-то распродали. Тут в такую историю влетишь, если он жаловаться…
Голос понизился, и больше ничего Евгений Павлович не слыхал. Он вытер рукой веки и поднялся. Дом-комбедовец вышел из столовой; глаза его прыгали, избегая генерала.
— А вы не убивайтесь. Можно еще поправить как-нибудь, — произнес он, принимая прежний официальный тон, — вы подайте сейчас заявление в дом-комбед, — мы вам какую-нибудь комнатку приспособим…
— Не нужно, — перебил Евгений Павлович, — и не бойтесь: я жаловаться не буду. Все равно. Я уйду к кому-нибудь из знакомых. Арандаренко живет еще в доме?
Домкомбедовец сделал отрицательный жест.
— Он три недели как на Украину уехал.
— Все равно, — опять сказал Евгений Павлович, — это неважно.
Он обвел глазами кабинет, как бы прощаясь навсегда со знакомыми вещами, в которых незримо таилась частица его жизни, и вдруг увидел над диваном портрет жены. Он висел нетронутый, в той же тяжелой дубовой раме, слегка покосившись, Евгений Павлович подошел к дивану.
— Я возьму это.
— Конечно, конечно. Я понимаю… по человечеству, — заторопился обрадованный председатель домкомбеда и поспешно влез на диван, чтобы снять портрет. — Ежели хотите, возьмите еще что. Хоть теперь все домовое и в опись записано, но я ж вхожу в положение.
Но, встретив взгляд Евгения Павловича, он умолк и торопливо сунул ему снятый портрет; Евгений Павлович с трудом забрал его под мышку и надел фуражку:
— До свиданья. Живите счастливо… если сможете, — тихо сказал он.
— Не взыщите, гражданин Адамов. Разве я что, — я бы с удовольствием, да ведь время такое. Не я постановил… весь дом… собрание…
Генерал, не слушая, бежал по коридору к выходу, таща тяжелый портрет. Ему было душно. Казалось, что, если сейчас же не выбежит на воздух, задохнется и упадет на пороге мертвым.
Евгений Павлович спустился на одну площадку вниз, прислонил портрет жены к батарее парового отопления и сел на подоконник. Сердце у него почти не билось, и по всему телу проступил холодный и обессиливающий пот.
Он долго просидел на подоконнике, бессмысленно и устало смотря перед собой. Наконец шевельнул губами и сказал полушепотом, но слова гулко упали в пустые пролеты лестницы:
— Юридическая новелла, профессор! Спокойствие!
45
Любовь Л.   11.12.2018 - 00:41
В "Когда деревья были большими" , "Рождённая революцией" , "Дом, в котором я живу" показана многонаселённая коммунальная квартира.
сообщение было отредактировано в 00:41
44
Борис Нежданов (Санкт-Петербург)    10.12.2018 - 19:20
А "Не может быть!" Гайдая тут ещё не вспоминали? Там тоже коммуналки есть. И в недавнем фильме Серебренникова "Лето", и в "Пяти вечерах" Михалкова.В коммуналке происходит и большая часть действия телесериала "Такая короткая, долгая жизнь".
43
Питер Сало   10.12.2018 - 16:32
А фильм "Выйти замуж за капитана" был?
Там же тоже коммуналка? И очаровательный сосед в исполнении Рыбникова.

А еще маленький эпизод из "Берегись автомобиля" - где соседка мимо проходит и видно, что Деточкин с мамой живут в коммуналке. Во всех остальных сценах не понять, что у них коммуналка.
42
Любовь Л.   10.12.2018 - 13:01
" Продлись, продлись очарованье..." - трагическая история любви двух уже далеко не молодых людей. Замечательный фильм, в котором показана коммунальная квартира. Соседку главной героини, в исполнении Ии Саввиной, сыграла актриса Наталья Потапова. Кажется, что роли главных героев фильма были написаны специально для Олега Ефремова и Ии Саввиной, но на самом деле каждый из них прошёл по требованию режиссёра Ярополка Лапшина тщательный отбор. Из воспоминаний Н. Потаповой о съёмках фильма: " Помню, как Ия Саввина рассказывала во время съёмок: "Он меня пробует, пробует, а я ему говорю: "Да берите меня, я вам отлично сыграю!"
сообщение было отредактировано в 13:02
41
Фиолет (Москва)    10.12.2018 - 00:19
В 1918 году был снят первый советский, еще немой фильм-агитка "Уплотнение", который сохранился лишь частично.

Выпущен на экран 7 ноября 1918 года.
Первый советский игровой фильм. Первый игровой фильм к/с «Ленфильм«.
Авт. сцен. А. Луначарский, А. Пантелеев; реж. А. Пантелеев, Д. Пашковский, А. Долинов; опер. В. Лемке.
В ролях: И. Лерский (Пульников, слесарь), Д. Лещенко (Хрустин, профессор).

О ломке старых общественных отношений под влиянием советской действительности. Прошел год после свершения Великой Октябрьской социалистической революции. В Петроградском университете на кафедре химии читает лекции старый, заслуженный профессор. Как и многие передовые русские интеллигенты, он с первых же дней революции стал на сторону народа. Но далеко не все окружающие профессора разделяют его взгляды. На иных позициях стоит его ученик, который утверждает, что наука должна находиться вне политики, а на деле ведет агитацию против большевиков. Старший сын профессора, в прошлом юнкер, — враг революции. Младший, гимназист, стоит на перепутье. В порядке уплотнения в одну из комнат квартиры профессора переселяют из сырого подвала рабочего и его дочь. Члены семьи профессора по-разному относятся к новым соседям. Но вскоре недоброжелательное отношение к семье рабочего со стороны жены профессора и его сына-гимназиста проходит. Квартиру профессора начинают посещать рабочие завода. Вскоре она уже не может вместить всех желающих послушать профессора, и он начинает читать популярные лекции в рабочем клубе. Младший сын профессора влюбляется в дочь рабочего, и они соединяют свои судьбы.

Картина была снята Петроградским кинокомитетом (первая постановка) в течение нескольких дней в служебных комнатах комитета.
Первая сценарная работа А. В. Луначарского.
Фильм сохранился неполностью.
Библиография: “Вестник народного просвещения”, Петроград, 1918, № 6—8.

Интересно, что фильм “Уплотнение” был снят режиссерами А. Пантелеевым, Д. Пашковским и А. Долиновым в служебных комнатах Петроградского кинокомитета и всего за несколько дней. А. В. Луначарский написал сценарий “Уплотнение” и появился в первых кадрах фильма как нарком просвещения. В картине снялся также председатель Петроградского кинокомитета Д. Лещенко в главной роли профессора химии Хрустина.
А. В. Луначарский поставил героя фильма—старого профессора Хрустина — перед необходимостью выбора. Переселившийся из подвала в квартиру Хрустина слесарь Пульников (И. Лерский) и его дочь наталкиваются на откровенную враждебность старшего сына профессора — юнкера, между тем как младший сын, гимназист, влюбляется в дочь рабочего. Пульников и его товарищи приглашают профессора читать популярные лекции в рабочем клубе. Ученик профессора, настроенный антибольшевистски, напрасно пытается перетянуть Хрустина в свой лагерь.

Нетрудно уловить в сценарии А. В. Луначарского некоторые идейные и даже сюжетные мотивы, близкие фильму “Депутат Балтики” — крупнейшему произведению советского киноискусства 30-х годов.
Но, естественно, агитка “Уплотнение” оставалась детищем своего времени. Союз науки и рабочих иллюстрировался на экране кадрами, где рабочий в кожаной куртке и седобородый профессор пожимают друг другу руки, вместе читают книгу, идут рядом в шеренгах демонстрантов. Любовь гимназиста и дочери рабочего рисовалась в идиллических сценках, а эпизод ареста старшего сына, —«/ юнкера, был подан как акт торжествующего возмездия: человек в красноармейской шинели, потрясая револьвером, обращался с экрана в зал, приглашая зрителей разделить его справедливый гнев.
Мелодраматизм в значительной мере окрашивал действие агитфильма. Но это было свойственно не одному “Уплотнению”.

В начале 1919 года по инициативе А. М. Горького отдел театров и зрелищ Наркомпроса объявил конкурс на мелодраму с условием: “Так как мелодрама строится на психологическом примитивизме — на упрощении чувств и взаимоотношений действующих лиц,— желательно, чтобы авторы определенно и ясно подчеркивали свои симпатии или антипатии к тому или иному герою” . Особенности мелодрамы позволяли “определенно и ясно” выявить расстановку социальных сил на сцене и на экране.
__________________________________
История советского кино, т.1, стр. 70-71
[источник >>]http://cinemafirst.ru/фильмографии-уплотнение-1918/

сообщение было отредактировано в 00:22
40
Фиолет (Москва)    9.12.2018 - 23:55
Коммунальная квартира периода сталинских репрессий показана в повести Лидии Чуковской "Софья Петровна", рассказывающая о милой, интеллигентной старой петербурженке, жизнь которой перемололи страшные жернова того времени, после того как ее сына осудили за якобы подготовку террористического акта. Причем некоторые соседи по квартире не преминули воспользоваться ее уязвимым положением, обвиняя ее в краже керосина, нарушении правил проживания, и тем самым добиваясь ее выселения, претендуя на ее жилплощадь. По мотивам этой повести в 1989 был снят одноименный фильм с блестящей работой Анны Каменковой, исполнительницы главной роли. Интересно, что Лидия Чуковская написала ее в 1939-40 годах.

[отрывок из повести >>]Теперь уже Софья Петровна вполне соглашалась с Колей, когда он толковал ей о необходимости для женщин общественно полезного труда. Да и все, что говорил Коля, все, что писали в газетах, казалось ей теперь вполне естественным, будто так и писали и говорили всегда. Вот только о бывшей квартире своей теперь, когда Коля вырос, Софья Петровна сильно сожалела. Их уплотнили еще во время голода, в самом начале революции. В бывшем кабинете Федора Ивановича поселили семью милиционера Дегтяренко, в столовой — семью бухгалтера, а Софье Петровне с Колей оставили Колину бывшую детскую. Теперь Коля вырос, теперь ему необходима отдельная комната, ведь он уже не ребенок. «Но, мама, разве это справедливо, чтобы Дегтяренко со своими детьми жил в подвале, а мы в хорошей квартире? Разве это справедливо? Скажи!» — строго спрашивал Коля, объясняя Софье Петровне революционный смысл уплотнения буржуазных квартир. И Софья Петровна вынуждена была согласиться с ним: это и в самом деле не вполне справедливо. Жаль только, что жена Дегтяренко такая грязнуха: даже в коридоре слышен кислый запах из ее комнаты. Форточку открыть боится, как огня. И близнецам ее уже шестнадцатый год пошел, а они все еще пишут с ошибками.

В потере квартиры Софью Петровну утешало новое звание: жильцы единогласно выбрали ее квартуполномоченной. Она стала как бы хозяйкой, как бы заведующей своей собственной квартирой. Она мягко, но настойчиво делала замечания жене бухгалтера насчет сундуков, стоящих в коридоре. Она высчитывала, сколько с кого причитается платы за электроэнергию с той же аккуратностью, с какой на службе собирала членские профсоюзные взносы. Она регулярно ходила на собрания квартуполномоченных в ЖАКТе и потом подробно докладывала жильцам, что говорил управдом. Отношения с жильцами были у нее в общем хорошие. Если жена Дегтяренко варила варенье, то всегда вызывала Софью Петровну в кухню попробовать: довольно ли сахару? Жена Дегтяренко часто заходила и в комнату к Софье Петровне — посоветоваться с Колей: что бы такое придумать, чтобы близнецы, не дай бог, снова не остались на второй год? и посудачить с Софьей Петровной о жене бухгалтера, медицинской сестре. — Этакой милосердной сестрице попадись только, она тебя разом на тот свет отправит! — говорила жена Дегтяренко.

Сам бухгалтер был уже пожилой человек, с обвислыми щеками, с синими жилками на руках и на носу. Он был запуган женою и дочерью, и его совсем не было слышно в квартире. Зато дочка бухгалтера, рыжая Валя, сильно смущала Софью Петровну фразочками «а я ей как дам!», «а мне наплевать!» — и у жены бухгалтера, Валиной матери, был и в самом деле ужасный характер. Стоя с неподвижным лицом возле своего примуса, она методически пилила жену милиционера за коптящую керосинку или кротких близнецов за то, что они не заперли дверь на крючок. Она была из дворянок, брызгала в коридоре одеколоном с помощью пульверизатора, носила на цепочке брелоки и разговаривала тихим голосом, еле-еле шевеля губами, но слова употребляла удивительно грубые. В дни получки Валя начинала клянчить у матери денег на новые туфли. — Ты не воображай, кобыла, — ровным голосом говорила мать, и Софья Петровна поспешно скрывалась в ванную комнату, чтобы не слышать продолжения, — в ванную, куда скоро вбегала Валя отмывать свою запухшую, зареванную физиономию, произнося в раковину все те ругательства, которые она не посмела произнести в лицо матери.

Но в общем квартира 46 была благополучной, тихой квартирой — не то что 52, над нею, где чуть ли не каждую шестидневку, накануне выходного, случались настоящие побоища. Сонного после дежурства Дегтяренко регулярно вызывали туда составлять протокол вместе с дворником и управдомом.

сообщение было отредактировано в 00:54
39
Фиолет (Москва)    9.12.2018 - 23:32
В картине Александра Митты 1965 года "Звонят, откройте дверь" еще одна самостоятельная школьница - девочка Таня (Елена Проклова) , как и в сериале "Оттепель", живет в отсутствие родителей под присмотром соседей из своей коммунальной квартиры. В фильме замечательно запечатлен очень красивый облик заснеженной Москвы того времени. В поисках первых пионеров Таня ходит по старым, дореволюционным домам в центре города, в которых можно видеть типичные огромные квартиры, чья-то бывшая роскошь, превратившиеся после революции в не очень ухоженные, перенаселенные коммуналки.
сообщение было отредактировано в 23:33
38
Фиолет (Москва)    2.12.2018 - 20:07
Фильм "Законный брак" (1985). Когда Ольга с Волошиным (в ролях Костолевский и Белохвостикова) приезжают в Москву из эвакуации, то выясняется, что ее дом разбомблен, а тетя погибла, и в ее комнату поселили уже инвалида войны. Тогда Игорь Волошин приводит ее в свою коммунальную квартиру, где живет также очень интеллигентная пожилая пара, приветливо встретившая молодую жену соседа. Самое интересное, что, хоть его комната и не была заперта, все осталось в целости и сохранности, и даже на кухне сохранилась его веревка с прищепками. :)
сообщение было отредактировано в 20:13
37
Фиолет (Москва)    2.12.2018 - 18:41
Картина "Будни и праздники Серафимы Глюкиной" (1988), в главной роли снялась Алиса Фрейндлих. На одной жилплощади живут интеллигентка до мозга костей, подарившая городу очень дорогостоящую коллекцию музыкальных инструментов и при этом ютящаяся в скромной комнатке коммуналки, семейство, где муж и жена постоянно громогласно выясняют отношения на почве ревности, и теща, которая рьяно борется за табличку "объект образцового содержания" и поэтому на дух не переносит находящихся в квартире посторонних людей и животных, и одинокий старик, осужденный а затем реабилитированный, от которого отрекся собственный сын. Казалось бы у всех них своя собственная жизнь, но тем не менее они объединяются, когда в их жизни случаются такие праздники как, например, Новый год, или горе, когда умирает их престарелый сосед.
сообщение было отредактировано в 18:42
35
Белогорец. (Белогорск)    1.12.2018 - 21:03
№34 Изида
... Так и умереть можно))
Рассказывал,как к нему с Кузьминым Пугачёва заехала кофе выпить.Через два часа у них кончилась вся водка.Выскакивает он за ней,времена были горбачёвские,её продавали только до 1900 по талонам.А все квартирные стоят в коридоре наготове с талонами на водку,суют их ему и кричат "Вова быстрей,двадцать минут осталось !"
33
Фиолет (Москва)    1.12.2018 - 19:35
Людмила Улицкая является автором-составителем сборника под названием "Детство 45-53: а завтра будет счастье" с воспоминаниями людей, чье детство пришлось на эти послевоенные годы. Один из разделов книги посвящен коммуналкам. Начинается он с рассказа самой Улицкой "Коммуналка на Каляевской".

[отрывок из рассказа >>]...Маме моей было лет двадцать шесть, когда мы туда въехали, и только теперь я понимаю, какая она была умница и прелесть – как ей удавалось наладить такие хорошие отношения с людьми довольно грубыми и очень темными. Скандалы – и комические, и с мордобитиями – постоянно проходили на общественной кухне, и очень часто по поводу уплаты-неуплаты коммунальных взносов за электричество. Телефон еще до нашего въезда в квартиру был срезан за неуплату. Жильцов в ту пору проживала двадцать одна душа, разделить непросто. К тому же свара усугублялась тем, что не все пользовались телефоном, а одна молодая девушка разговаривала больше всех, и как тут разделить по справедливости!

Мама моя, когда въехала, производила эти самые незамысловатые расчеты и примиряла враждующих. Всегда возникали серьезные проблемы: следует ли, например, платить как «за целого человека» за соседа, который работал в режиме «сутки-двое», две трети времени он не пользовался ни водой, ни электричеством… И мама моя, девочка милая, всех умиротворяла. Страшная вещь справедливость!

На кухне стояло семь столов, конфорки на газовой плите поделены (Это уже поздние времена! Я помню и большую плиту на кухне, и керогазы-примуса!), очередь на уборку мест общего пользования – на стене висит расписание…
И вот я, пятилетняя, умывшись под краном, бегу с кухни в нашу комнату в начале коридора, зажимая в руках серебряную ложку, выуженную из соседской лоханки, с торжествующим криком:
– Смотри, мам, я нашу ложку нашла в тазу у Марьсеменны!
Мама холодно на меня посмотрела и сказала: вернись и положи откуда взяла!
Я возмутилась: это же наша ложка! С монограммой!
– Пойди и положи на место! Марьсеменна к ней уже привыкла!

Вот такая была квартира, такая мама.

Мы первыми выехали из этой квартиры в кооперативную. Коммуналку расселяли пятью годами позже. Но спустя какое-то время стало ясно, что жильцы квартиры представляли собой подобие огромной семьи, странной, разношерстной семьи, и члены ее при встрече кидались друг к другу с объятиями, а то и со слезами. И в гости ходили! Особый, странный род близости.

Одна моя старшая подруга, вернувшаяся в Россию из эмиграции в конце пятидесятых годов и оказавшаяся впервые в жизни в коммунальной квартире, говорила, что «коммунальная квартира – великая школа жизни». И добавляла: «христианской жизни».

сообщение было отредактировано в 19:39

1 2 3 4 >
Кино-Театр.ру Фейсбук
Кино-Театр.ру Вконтакте
Кино-Театр.ру Одноклассники
МирТесен
17 декабря
НТВ
17 декабря
Россия 1