«Девятая планета» — фантастический боевик об обычном механике Диме Хрусте (Юра Борисов), который после клинической смерти вспоминает прошлую жизнь. Когда-то далеко от Земли он сражался с армией пришельцев, но, чтобы вспомнить всё, ему нужна помощь друзей-сослуживцев. Боевых товарищей Хруста Чилима, Джабу и Банзая сыграли Максим Емельянов, Константин Белошапка и Семен Литвинов, с которым мы поговорили о съемках, превративших их в слаженную команду. Сегодня мы публикуем третью часть этой беседы — с Семеном Литвиновым, сыгравшим Банзая. Интервью с Емельяновым и Белошапкой читайте в предыдущих частях материала.
ПАЗЛ СКЛАДЫВАЕТСЯ
Я дочитал сценарий до конца, хотя мне уже с самого начала нравилось — с той самой сцены, где вагон метро, клиническая смерть героя Хруста. У меня ничего подобного еще в работе не было, и было интересно окунуться в этот мир — простой, понятный сценарий, без лишнего. Я сразу представлял, как это можно сделать, и очень хотел вписаться в эту историю. Кстати, пробовался я сначала на Хруста и долго не понимал, кого в итоге буду играть. Потом пробовался на Банзая, меня утвердили — так постепенно наш актерский пазл и собрался. Сценарий тоже трансформировался: кого-то из персонажей убрали, чью-то линию переписали и объединили с другой. История оживала вместе с нами.
Тематически мне, конечно, было интересно — стертая память, поиск панацеи. Но готовился я, наверное, больше с точки зрения профессии этих ребят: они контрактники, которые вместе служили, ездили в командировки. А я в армии вообще не был. Когда готовлюсь к проектам, я всегда погружаюсь в тему по-настоящему. У меня два дяди, оба военные. Один — полковник, прошел обе чеченские кампании, сейчас преподает в военном институте в Петербурге. Второй — подполковник, про его службу вообще ничего рассказывать нельзя. Я сразу поехал к ним, пожил у каждого по неделе, расспрашивал, как все устроено, — так и собирал себе персонажа. Потом к нам подключили уже профессиональных консультантов — обсуждали, как разговаривать, какие есть словечки, чтобы это все «жило» на экране. Многое из того, что мы репетировали — работу с оружием, движение двойками-тройками, — в итоге не пригодилось: наш главный противник по сюжету — это летающая штука, которую мы даже не видели на площадке, ее дорисовали потом на графике. Но погрузиться в атмосферу этой профессии было все равно очень важно — понять, каково это.
Дяди мои, кстати, оба люди веселые, хотя со стороны военные обычно кажутся серьезными, чуть ли не карикатурными, с выправкой, без шуток. Я спрашивал: а какие они, эти ребята-военные? Они говорят — с самоиронией, с чувством юмора. Я говорю: а как у них с отношением к смерти? Они говорят: очень просто — они понимают, что в любой момент могут умереть. А как насчет дружбы? Вот это, говорят, уже другое — братство даже крепче, чем в обычной жизни, когда ты, может, кого-то и выберешь вместо кого-то. А там, на грани жизни и смерти, у вас обостряются человеческие ценности — дружба, долг. Ты не можешь просто все бросить и уйти в ответственный момент. Вот это, мне кажется, и есть самое важное качество.
РЕБЯТА С НАШЕГО ДВОРА
Моего героя зовут Банзай — таксист, такой пацанский мотор, который создает вокруг правильную суету, шутками сглаживает острые углы в стремных ситуациях, юмором это все обходит. Но если начинается какая-то непонятная движуха — он первый впрягается, абсолютно бесстрашный, лезет вперед всех. Смешной и мягкий в жизни, но в опасных ситуациях старается свести все к шутке. Я добавил ему много своих собственных фраз, тем более я сам родом из Ставрополя, детство прошло на Кавказе в 90-е — там все вокруг общались на своем дворовом сленге, по каким-то понятиям. Что-то оттуда я и взял для персонажа — это же моя жизнь, моя другая субличность, Семен из Минеральных Вод. Добавил свой диалект, свои словечки — вроде того, что мы придумывали с Юрой, пока сидели и ждали в машине: «Братан, с твоей свистящей флягой моим ногам покоя нет».
Банзай все время шутит, сглаживает моменты, но когда Хруста подвешивают и он висит — тут уже не до шуток: Банзай, который вдобавок занимается боевыми искусствами и тренирует на базе Юру, просто врывается, вырубает двух охранников, спасает друга — и они сваливают. А потом уже разбираются: так, поняли, что дело дрянь, что дальше делать. В общем, это честный, хороший друг — такой, какого я бы сам хотел иметь и с которым пошел бы в любое приключение, в любую драку. Надо ехать на другую планету? Ну, поехали. Через метро? Давай — в Хогвартс тоже поезд ходил. Десять баллов Гриффиндору.
ПЕСНЯ ПРО НЕПОБЕДИМЫХ
Режиссер Коля Рыбников дал мне гитару и сказал: будешь играть. Я говорю — я же не классно играю. Он говорит — вот и хорошо, как будто ты сам учишься. Я там реально выдаю три аккорда, ну, как умею. С песней вышла смешная история. Мы стали перебирать варианты, что можно было бы спеть, и я предложил «Вдоль ночных дорог» — начал ее разучивать. Но в какой-то момент правообладательница, певица МакSим, поставила условие: песню она отдает, но тогда хочет утверждать финальный монтаж. Режиссер сказал — нет, так не пойдет, просто набренчи что-нибудь свое. Я сидел в вагончике в день смены и думал: ну не могу же я просто бренчать, надо что-то спеть. Вспомнил сцену чуть раньше по сюжету, где нам объясняют правила этой вселенной: например, магазины для автомата надо прятать в презервативы, иначе их сожрут червецы. И там была шутка — у одного из пацанов, у Макса, выпал презерватив, и ему в шутку сказали: ничего, зато теперь ты станешь суперсолдатом, непобедимым. Вот из этого я и слепил текст: «С калашом и с презервативом мы, братан, непобедимы. Лучшие солдаты галактики — это наши братики».
БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ
На «Гонку героев» мы поехали большой компанией — мы, актеры, режиссер, оператор, — и прошли эту гонку, бежали рядом со спецназовцами «Альфы», с фитнес-тренерами. Мы сразу договорились, что не гонимся за результатом и цифрами — главное пройти все вместе: если кто-то не может, несем, тащим на руках. У Дани Стеклова была травма ноги, он говорит — я не побегу. Мы говорим — нет, побежишь, просто будем тебя ждать, где тяжело — потащим вместе. И тащили. Дошли до конца все, руки были стерты в кровь, и мы просто молча посмотрели друг на друга — прошли настоящее пацанское испытание, где было место и взаимопомощи, и возможности увидеть друг друга по-настоящему. После гонки пошли в баню, посидели, выпили по паре рюмок — вот это по-настоящему сближает.
Когда мы потом пришли на площадку, у нас уже было что вспомнить, о чем поговорить — а первая сцена, которую мы снимали, была на даче, у воды, и мы туда прыгали. После того, что мы вместе прошли, играть было гораздо легче — мы уже узнали друг друга. То же самое с демонстрацией эмоций: ты перестаешь стесняться показывать, где тебе страшно, где не получается, — потому что уже через это вместе проходили. Это реально гениальная штука, «Гонка героев», — я бы перед каждым проектом с новым ансамблем ее проходил, потому что в ней люди по-настоящему раскрываются, становятся близкими, сплоченными. И вот вы уже вместе идете в аптеку за тейпами. (Смеется.)
ЗА ГРАНЬЮ
У Хруста после клинической смерти возникают странные воспоминания — такие «вьетнамские флешбеки». Сначала наши герои думают, что он сходит с ума, но потом понимают, что все не так, как кажется. Я на площадке записал себе фразу, которая мне понравилась: «Настоящий брат — это тот, кто даже после зачистки памяти помнит, что вы свои». Этот ход с воспоминаниями, которые появляются после клинической смерти, мне вообще хорошо понятен. Было время, когда я увлекался музыкантами из так называемого «Клуба 27» — Джимом Моррисоном, Куртом Кобейном, Джимми Хендриксом, Дженис Джоплин и другими, кто умер в 27 лет, — слушал их музыку, романтизировал. Когда мне самому исполнилось 27, я оказался в Болгарии на Черном море, пошел на рыбалку на детский пляж ловить барабульку — и случайно вытащил ската-хвостокола, который ударил меня в руку. Так же когда-то погиб знаменитый телеведущий-натуралист Стив Ирвин. Очнулся я уже в больнице, но, пока был в отключке, мне являлся Джим Моррисон и пел «This is the end». С тех пор я уверен: в состоянии клинической смерти сознание расширяется, открывается какой-то новый пласт видений и воспоминаний. Мне кажется, жизнь вообще гораздо многограннее, чем мы себе представляем, — и в эту сторону можно копать и копать.
РОДСТВО ДУШ
Из философского в этой истории мне ближе всего тема, что агрессия порождает агрессию, а остановить ее можно только смирением: чем больше зла ты несешь в этот мир, тем больше зла получаешь в ответ, — все это как зеркало. Другая планета в нашем фильме тоже оказывается своего рода зеркалом: мы пришли туда со злом — получили зло в ответ, но маленький росток любви, который там зародился, в итоге останавливает все это зло. Мне кажется, спасти наш мир вообще может только любовь — нужно просто быть добрее друг к другу.
А тема стертой памяти для меня сейчас особенно личная. Буквально вчера, когда я гулял с дочкой, и мне написал отец, что девять лет назад в этот день умерла моя бабушка, его мама. Я хорошо помню, как это было: бабушка очень ждала правнучку, и когда родилась моя дочь, мне было двадцать дней с ней — я сидел в Кузьминском парке, и тут позвонил папа и сказал, что бабушки не стало. А потом долго думал: когда рождалась Серафима, я присутствовал на родах, перерезал пуповину — и, глядя на дочь, вдруг увидел свою бабушку. Мне кажется, существует что-то вроде переселения душ, каких-то других жизней — и в глазах ребенка я тогда увидел что-то очень сознательное, будто в ней уже есть какая-то информация. Мы, наверное, несем в себе что-то такое, что можно расшифровать, если научиться. Так что тема стертой памяти в фильме, может, не так уж и далека от реальности: может, нам действительно каждый раз стирают память, когда мы уходим из одной жизни в следующую. Мы рождаемся со стертой памятью — и заново начинаем что-то вспоминать, пока живем.
СНЫ И ЗНАКИ
В последнее время я начал ходить в терапию, стал разбираться в себе, вспоминать какие-то моменты из детства, которые раньше вообще не всплывали, — например, как меня однажды забыли на рынке. Я вообще люблю все, что связано с эзотерикой, — мне это по-настоящему интересно. Стараюсь обращать внимание на знаки, которые, как мне кажется, жизнь посылает нам через людей, события, разговоры. Иногда цепляюсь за случайно услышанное слово у прохожих, раскручиваю его — и нахожу какие-то ответы. Еще анализирую сны: в последнее время стал делать это с помощью нейросети — просыпаюсь, проговариваю сон, начинаю разбирать, провожу параллели с тем, что происходило в жизни. Это, конечно, не заменяет психотерапевта, но по горячим следам мне помогает. Мой психотерапевт говорит, что не стоит убегать от эмоций и ситуаций — если их не проживать, все это со временем выливается в болезни, в психосоматику. Поэтому если мне плохо — я стараюсь не убегать, а сесть в этом состоянии и понять, что я вообще чувствую и почему.
С этими «знаками» у меня было немало историй. Я верю, что мы в каком-то смысле живем в матрице, и на моем пути встречаются люди, к которым я прислушиваюсь. Например, я хожу в храм Антипы на службы и как-то познакомился там с бабушкой, которая стояла с запиской: «Нужны ботиночки 43 размера». Я чуть было прошел мимо, но что-то заставило меня вернуться — и оказалось, что размер как раз мой. Отдал ей ботинки, потом еще полшкафа вещей, которые пора было обновить. Мы разговорились, законтачились — и теперь она иногда приходит убираться у меня дома, я ей плачу. У нее до этого вообще не было работы. Некоторым моя дружба с ней кажется странной, но мне кажется, что через таких людей, которых хочется обойти стороной, как раз и говорит с нами что-то важное — и мне хочется это услышать. Она присылает мне то гимнастику цигун, то еще какие-то духовные практики — мне вообще в свое время нравилась книга «Две жизни» Конкордии Антаровой, вот это полуэзотерическое направление. В общем, мой путь, как мне кажется, — это путь от человека реактивного к человеку проактивному.
ОТ ВСЕХ БЕД
Поиск панацеи на девятой планете мне вообще не кажется фантастикой — скорее реальностью, потому что у человечества есть свои циклы. Мне нравится один китаевед, Бронислав Виногродский, я его слушаю и читаю: он все измеряет большими историческими циклами и проводит параллели с китайской культурой — там принято мыслить категориями тысячелетий, знать свою историю на много поколений назад. Когда мыслишь не «завтра» или «через пять лет», а такими масштабами, у тебя действительно меняется сознание. Он говорит, что в нашем цикле давно не было больших прорывов, больших скачков в развитии человечества, и что мы на пороге нового: вот-вот начнем побеждать болезни, с которыми долго не могли справиться, — рак, ВИЧ и другие, — лечить одним уколом. Человечество получит новые знания и начнет развиваться совсем иначе. Я в это верю: поиск — это и есть наш путь, а поиск лекарства от болезней — часть общего развития человечества. Я верю, что поколение моей дочки будет жить лет 120, может, 150 — что продолжительность жизни с каждым поколением будет расти, качество жизни наладится, и тело просто перестанет так стареть.
КУЛЬТУРНЫЙ ОБМЕН
Еще до Марокко было целое приключение с базой: нам построили на «Москино» невероятно технологичный форпост на «другой планете» — я в первый день спросил, что с ней будет после съемок, разберут, продадут, будут водить туда экскурсии? Никто не ответил. А когда мы уходили с последней смены, база уже вся горела, взорванная и разрушенная в кадре, — мы буквально сожгли ее сами. Вот с таким ощущением мы и прилетели в Марокко. Было супер. Мы уже были сплоченной командой — прилетели в жаркую страну, в которой оказалось не жарко: в той пустыне, где мы снимали, не было дождя лет десять. Места были такие же, где снимали фильм «Сират» — точь-в-точь та локация, я потом пересматривал его и узнавал кадры. После смен мы с Юрой и Костей решили прокатиться там на багги и квадроциклах — нас отговаривали, но Юра сказал: погнали, под мою ответственность, — и мы заехали в то самое место, где в «Сирате» герои разбивались на этих же машинах.
А на второй день пошел дождь — тот самый, которого не было десять лет. Водители остановили машины, вышли и, кажется, начали молиться: для них это было настоящим чудом. Дороги размыло, доехать до площадки мы не смогли и пару дней просидели в доме, где жили, — это был не отель, а дом одного местного художника, с которым мы до сих пор общаемся, он зовет в гости. Его звали Йозеф — колоритный человек, встречал нас в традиционной берберской одежде, где видны только глаза. Мы быстро подружились, ходили к его родителям на кускус. А когда уезжали — устроили настоящий обмен: ему понравилась моя розовая кепка, я подарил; он в ответ подарил мне ковер, который двадцать лет ткал его род, потом попросил очки — забрал и очки. Юре подарил старинный меч какого-то царя — тот только развел руками: как я это повезу, мне еще лететь. Йозеф говорит — дарю, и все тут. Настоящий культурный обмен, даже вещами.
Жили мы у него в доме на пять комнат, заставленном картинами, статуэтками, народными инструментами, — все время были рядом друг с другом, на одном балконе, с которого открывалась Африка. Прожили там, кажется, месяц. По утрам бегали, тренировались — дышать там было нечем, но сейчас, когда пересматриваю видео, это действительно классно: бегаем по африканской деревне, в которой я бы иначе в жизни не оказался. Играл там с местными пацанами в футбол — забил пару голов, и марокканские мальчишки радовались, обнимали меня, белого парня, который принес их команде победу. Мне это было особенно близко: я в свое время учился в училище олимпийского резерва в Ставрополе, мечтал о футболе, но получил травму — и мама тогда сказала, что раз готовиться к другим вузам долго, а в театральный можно попробовать поступить, выучив одно стихотворение за неделю. Так что в Марокко я как будто вернулся немного в ту прежнюю жизнь.
А самое запоминающееся случилось уже после съемок. Часть группы улетела на Сокотру, часть — сразу домой, а я взял билет с самым большим запасом и остался в Касабланке дольше всех — почти на неделю после того, как улетел последний из наших, Костя Белошапка. Гуляли до этого вместе, съездили на океан, в какой-то город, а когда остался один, понял, что зарубежная карта не работает, а наличные заканчиваются. Мог бы перехватить денег у Кости перед его отъездом, но подумал — это же классное приключение. С деньгами в новой стране может каждый, а вот без денег — это совсем другой опыт: когда приходишь куда-то с деньгами, на тебя смотрят как на кошелек, на туриста, на котором можно заработать.
Я давно завидовал людям, которые путешествуют автостопом, — как раз перед этим познакомился в Марокко с девчонкой из Питера, которая доехала так через пол-Европы. Подумал — а чем я хуже. Оставил чемодан в отеле и пошел гулять налегке, по тем же местам, где мы ходили компанией. Две ночи ночевал у одного художника, знакомился с людьми в барах — там уже появились приятели, которые звали в гости в Касабланку. Один вечер, когда бар закрывался, меня спросили — ты куда теперь? Я говорю — не знаю, отеля нет, но тут тепло, можно и на пляже переночевать. Мне правда было интересно понять, каково это. В итоге все звали к себе — кто на ужин, на кускус к семье, кто просто остаться ночевать. Без денег я, кажется, увидел настоящих марокканцев — не то отношение, которое обычно к туристу, а отношение к человеку. Гостеприимные, честные, классные люди: каждый, с кем я сидел в баре, готов был позвать меня домой и оставить у себя. И так — каждый раз.
2 комментария
обсуждение >>